№ 1
Каролин Валентен, одна из соавторов книги «Подчиненная Франция: голоса несогласных», ответила на вопросы социолога Матье Боку-Коте, затронув в рамках большой беседы об охватившем страну культурном кризисе тему Франции как главного театра наступления исламизма в Европе. Интервью опубликовала популярная французская ежедневная газета «Le Figaro».
 
 
«Матье Бок-Коте: Госпожа Валентен, <…> книга вышла 18 января этого года. <…> Позвольте для начала задать вам простой вопрос: чему или кому подчинена Франция?
Каролин Валентен: Перед тем как ответить на ваш вопрос, думаю, будет важно отметить особенность книги. Она представляет собой не политический трактат, а сборник рассказов очевидцев и аналитики. Свидетельства (чаще всего анонимные) обычно исходят от людей, которые непосредственно работают в этой среде. Это не публичные деятели, а сотрудники образовательных и медицинских учреждений, сил безопасности. Аналитика чаще всего составлена интеллектуалами, которые освещают поднятые в рассказах очевидцев темы: вопросы идентичности, мультикультурализм, упадок национального образования, раскрепощенный антисемитизм и, разумеется, мстительный и требовательный политический ислам, который по большей части подпитывает нападки на светское государство и республиканский порядок.
 
Книга проливает свет на тот факт, что в рамках борьбы с западным политическим либерализмом политический ислам считает Францию одним из главных, если не главным полем битвы. Но это еще далеко не все. Собранные свидетельства иллюстрируют отказ большого числа представителей власти от жесткого и повсеместного следования республиканской законности. И раз природа не терпит пустоты, место этой законности заполняет подчинение целых регионов страны правилами, которые чужды тем, что установил народ демократическим путем.
Это касается фотографии класса, на которой некоторые ученики стоят, сложив руки в антисемитском жесте: несмотря на все требования учителя, ее не стали переделывать и раздали семьям, как есть. Это касается ученика, который оскорбляет педагога и угрожает ему, но остается совершенно безнаказанным. Разумеется, это касается ношения паранджи в общественных местах: несмотря на закон 2010 г., это практически не встречает противодействия со стороны полицейских, потому что те боятся, что над ними устроят самосуд, как было в июле 2013 г. в Траппе. Более того, руководство даже призывает их не составлять протоколов, чтобы не нарушать общественное спокойствие.
 
Касательно названия книги, хочу отметить один важный семантический момент: оно предполагает, что подчинение охватывает не всю Францию, а ее часть. Дело в том, что сама концепция Франции многослойна: помимо географической составляющей речь может идти о французской нации, которая в свою очередь включает в себя французский народ и его руководство. В данном случае мы подчеркиваем линию разлома, которая идет вдоль каждой составляющей Франции по отношению к упомянутому нами подчинению. В подчинении находится часть территории, часть политического руководства и чиновников и, следовательно, к большому сожалению и против его воли, часть народа.
 
В такой перспективе одна из особенностей нашей книги заключается в том, что свидетельства в ней даются изнутри, участникам гражданской жизни (по большей части госслужащими), которым на каждодневной основе приходится сталкиваться с описываемыми ими проблемами. Иногда речь идет о происшествиях, которые напоминают те, что описываются в газетах, однако книга предоставляет слово лично прошедшим через это людям.
 
Кроме того, как отмечает один из очевидцев, бывший педагогический инспектор Бернар Гремион, госслужащих зачастую вынуждает молчать администрация, которая стремится монополизировать информационный поток вокруг этих инцидентов (и даже замять дело, ответив молчанием на запросы журналистов). В результате роль государства в упадке собственного авторитета просматривается в книге намного более четко, чем в прессе.
 
На ее страницах перед читателем разворачивается противостояние между французской нацией, ее правилами и идентичностью с одной стороны и контробществом с другой стороны. Оно включает в себя отчасти (лишь отчасти) французских мусульман: тех, кто считают Францию враждебной средой и хотят формирования салафитского контробщества, и тех, кто стремятся к англосаксонской общинной модели, чтобы расширить заметность и место мусульман в общественном пространстве.
 
У этого контробщества имеются черты, на которые опирается его неприятие французской республиканской модели, светского общества и гуманизма: представление мусульманина как высшего существа, эндогамия, солидарность исключительно с одним сообществом в отличие от нашего принципа всеобщего братства, несогласие со свободой совести и слова, клеймение любых проявлений критики ислама, неприятие равенства, роль жертвенности женщин в структуре сообщества и ношение вуали. Как часто отмечают, это контробщество зародилось в пустоте, на отсутствии духовности и в условиях кризиса государства.
 
Как бы то ни было, здесь не стоит приуменьшать роль политического ислама и его пропаганды собственной жертвенности.
 
Они пытаются воспользоваться людьми, которыми тем проще манипулировать, что их плохое понимание общества делает их восприимчивыми к всевозможной фантасмагорической риторике о неприятии французской культуры (утверждается, что все они становятся ее жертвами повсюду во Франции). В нашей книге существует немало материалов по этому поводу, например, от палестинского писателя и политического беженца Валида Хусейни, который сидел в Палестине в тюрьме за вероотступничество и основал во Франции Французский совет бывших мусульман, и писательницы алжирского происхождения Джемили Бенабиб.
 
Книга говорит нам о том, что на части территории страны противодействующее нашей модели контробщество смогло взять верх и насадить собственные правила в ущерб правилам нации, которая подчиняется этой обструкции, хотя у нее есть средства дать отпор. Кстати говоря, именно отсутствие реакции со стороны тех, кто должен следить за соблюдением правил, подтолкнуло людей взять слово: если бы с такими случаями боролись и принимали необходимые меры наказания, участвовавшие в создании нашей книги люди не испытывали бы такого возмущения и негодования.
 
Есть множество примеров ситуаций, когда местных чиновников просили воздержаться от применения власти, хотя только она обладает легитимностью перед лицом другой власти, которая таковой не является. Слабость государства и вызываемое ей презрение ложатся в основу контробщества и становятся катализатором его расширения. К точно такому же выводу приходит социолог и эксперт по исламу во Франции Тарик Йилдиз. Его посвященное французским мусульманам исследование показало, что те прекрасно осознают слабость государства: некоторые недовольны ей, а другие рады, потому что “хотят занять его место”. Из-за фактического отсутствия государства в некоторых уголках Франции государственные функции оказываются в руках исламистов, причем не обязательно наиболее радикально настроенных из них.
 
— С каких пор Франция оказалась в подчинении?
 
— Это подчинение начало постепенно формироваться по мере роста населения африканского происхождения в результате уже не трудовой иммиграции, а процесса воссоединения семей, которому была вынуждена подчиниться Франция с 1974 г. Как бы то ни было, эффект массы — не единственный фактор. Не меньшую (если не большую) роль сыграл отказ от призыва к ассимиляции, который до того момента был на первом месте во Франции. Она была наиболее приспособившейся к иммиграции европейской страной, так как принимала иностранцев на своей территории с середины XIX в.
 
Что касается конкретной даты отказа от ассимиляционной политики, мнения здесь расходятся.
 
Некоторые, как, например, журналист Эрве Алгаларрондо считают поворотным моментом события мая 1968 г., когда демонстранты увидели, что не пользуются поддержкой среди рабочего класса: он предстал в их глазах уже не движущей силой революции, а наоборот бастионом утвердившегося порядка. Другие, как географ Кристоф Гийюи и журналистка Элизабет Леви, берут за отправную точку приход левых к власти, первые городские беспорядки в конце 1970-х годов и либеральный поворот в экономике 1983 г., который ознаменовал отход от социальных вопросов.
 
Левые с течением лет заменили символическую фигуру рабочего фигурой иммигранта и объявили его новой жертвой номер один ценой искаженной интерпретации антирасистской идеологии, которая утвердилась на Западе во второй трети ХХ в. Антирасизм подменил собой классовую борьбу, а прославление культурных различий стало новой summa divisio общества, позволяя привлекать голоса граждан с помощью их самоидентификации уже не по классовым интересам, а по их принадлежности к этническому меньшинству ради получения неких особых преимуществ. Когда правые затем вновь пришли к власти, они никак не изменили такое положение дел и тоже держались за мультикультурализм, пусть, наверное, и по несколько иными причинам (это касается, например, идеи счастливой глобализации).
 
Помимо такого идеологического сдвига причиной попустительства и близорукости можно считать и существенные перемены в обществе. Сейчас мы, наверное, не станем подробно рассматривать это попустительство и лишь скажем, что оно явно имеет отношение к индивидуализму, эпохе эгоцентризма, который всё больше утверждается в наших обществах и ведет людей к мысли, что они могут пользоваться своими правами и свободами совершенно беспрепятственно. При этом они забывают, что означает принадлежность к социальной группе: права в равной степени подразумевают обязанности, а свобода одних неизменно заканчивается там, где начинается свобода других.
 
Как говорил Камю, человек должен сдерживаться. Это отражает простое, но прекрасное правило, на котором зиждется вся совместная жизнь в цивилизованном обществе. В теории, если человек не сдерживается, ему может грозить наказание. Административное или судебное для нарушителей закона, а также социальное, когда речь заходит о порядках и обычаях: осуждение, упреки или даже исключение из общества. Писанные и неписанные правила передаются именно так, через ежедневную и постоянную конфронтацию людей между собой внутри общества, к которому они принадлежат.
 
Сейчас же мы видим, что под вопросом оказалась сама идея ограничения и наказания. Причем, как ни парадоксально, в значительной степени это дело рук самого государства, потому что оно по факту больше не реализует свою власть. Левиафан пошатнулся, и в таких случаях мы неизменно наблюдаем одно и то же явление: государство становится сильным со слабыми и слабым с сильными. В частности это проявляется в юридической асимметрии, которая бьет по самой сути судебной системы: государство ведет себя совершенно непримиримо с любыми проявлениями дискриминации (тут мы видим продолжение самообличительного постулата о том, что Франция — неизлечимо расистская страна), но, как мы демонстрируем в книге, ему совершенно не хватает жесткости в противодействии агрессивному неприятию интеграции и французской культурной идентичности.
 
Самоустранение государства проявляется прежде всего в подходе к символике власти.
 
Мы — старая христианская страна, которая несколько отошла от Бога (к этому я еще вернусь), но в куда меньшей степени от идеи святого. Власть во Франции может заявить о себе только в том случае, если воплощает святое, суть жертвы человека ради общего блага, что должно иллюстрироваться примерным поведением, достоинством, высотой взглядов. Только вот со времен Валери Жискар д'Эстена и особенно Николя Саркози и Франсуа Олланда это стремление к символизму исчезло.
 
Эпоха эгоцентризма — это время эгоистических лидеров, которые не стесняются выставлять частную жизнь на всеобщее обозрение и даже не пытаются скрыть погоню за личными интересами и чисто предвыборный характер своих поступков. В конечном итоге, они демонстрируют, что являются всего лишь обычными людьми. Всё это ведет к разрушению представлений о вертикальном характере власти.
 
Если же эта вертикаль ставится под сомнение, начинает рушиться всё здание. Это означает не только исчезновения Левиафана, но и подрыв легитимности гражданского контроля, обычаев и традиций. Дело в том, что государственный авторитет связан с общественным. Родители и дети, учителя и ученики, теперь уже никто из нас не решается требовать в общественном пространстве приличий и сдержанности там, где дух времен требует выставления всего себя напоказ.
 
Такое всеобщее попустительство, постановка под сомнение принципа власти сейчас видны повсюду, пропитали всё общество и создают хаотические ситуации во всех областях. Об этом свидетельствует в частности рассказ Изабель Керсимон о работе преподавателя неподалеку от Вердена. Стоит отметить, что ученики в этом случае — не иммигранты и не мусульмане. Как бы то ни было, это попустительство представляет наибольшую угрозу для нас (под «нами» я имею в виду не коренных французов, а всю нашу национальную общность) именно в рамках конфликта с частью мусульман.
 
Дело в том, что этих мусульман направляет (иногда без их ведома или даже против их воли) прекрасно организованный политический ислам, который представлен во Франции двумя течениями, салафитами и Братьями-мусульманами. Братья-мусульмане стремятся к верховенству ислама во всех регионах и насаждению законов шариата среди всего человечества. Этот проект завоевания (как силой оружия, так и более мягким путем) не поддерживается большинством мусульман, однако Братья прекрасно организованы и формируют активное и эффективное меньшинство.
 
Я не скажу вам ничего нового, отметив, что везде и во все времена у активного меньшинства на порядок больше шансов повлиять на ход истории, чем у молчаливого большинства. Кстати говоря, формирование сетей и связей является частью их стратегии, как мы это видим во Франции по благожелательному отношению к представителям политического ислама со стороны политической и информационной элиты. Что касается салафитов, пусть они и квиетисты, они выступают за идеологию разрыва и стремятся сформировать собственное контробщество.
Как отмечает Тарик Йилдиз, среди французских мусульман, особенно тех, что не живут в смешанной среде, наибольшим престижем всегда пользуются те, кто радикальнее всего проявляет себя в словах и вере. Это характерно для культуры ислама, который не терпит плюрализма мнений и придает огромное значение верности общине. <…>
 
— Как Франция подчинилась?
 
— Со стороны руководителей и властей у истоков этого подчинения стоит целый ворох благих намерений, трусости и циничного потворства в стремлении сохранить карьеру и привлечь голоса, а также немалая доля посредственности. Однако тот факт, что это подчинение направляется страхом или фаустовскими компромиссами ослепленных стремлением к власти людей, которые совершенно потеряли из виду понятие общего блага, а законы и правила не применяются, представляет собой не что иное, как отрицание демократии.
 
На практике эта идеология привела наших политиков к принятию (иногда скрытному) мультикультуралистской политики. Критерий этноса подменяет собой социальный класс. Эта политика, которой следует наша элита, на самом деле представляет собой этническую дискриминацию, систему, где республиканская модель больше не находит места. Компромиссы и освобождение некоторых групп от стоящих перед остальными правил являются прекрасным тому примером.
 
Но Франция идет еще дальше и закрепляет такую исключительность в законах, одним из самых шокирующих и тлетворных образчиков которых, без сомнения, стала “городская политика”: этническое скопление иммигрантов и их потомков в некоторых городах и районах стало источником наблюдаемых нами коммунитаризма и агрессивного культурного раскола. Причем такое этническое сосредоточение не является результатом государственной политики изоляции или формирования гетто, как и плодом чистой случайности. Отчасти оно проистекает из стремления этого населения жить вместе со “своими” (пусть даже сами эти люди утверждают обратное).
 
Кроме того, государство выделяет этим кварталам и, следовательно, только этим группам населения настоящую манну субсидий в рамках городской политики.
 
Руководствуясь такими географическими критериями, государство по факту действует в ущерб миллионам других бедных французов, которые живут за пределами финансируемых территорий. То есть в нашем случае речь идет не о неприменении правильной политики, а о применении неправильной. Направление финансирования на жителей этих районов в ущерб другим нуждающимся категориям населения обостряется и еще одним явлением, которое опять-таки наносит удар по малоимущим французам: очень слабая ротация в социальном жилье в этих районах.
 
Как отмечает в нашей книге мэр коммуны Ивелин, иммигрантам из Магриба и Африки в целом (в отличие от людей из Италии, Испании, Вьетнама или Португалии) свойственно “передавать по наследству” социальное жилье, добиваться для своих детей квартиры поблизости и отправлять заработанные деньги родственникам или на постройку дома в родной стране. Причем всё это происходит с благословления государства (через префектуру) и жилищного управления, несмотря на нехватку социального жилья, которое должно предоставляться лишь по одному критерию, то есть тем, кто нуждается в нем больше всего.
 
И это еще далеко не всё. Франция с несравненной в Европе щедростью заботится об оказавшихся на ее территории иностранцах, предоставляет им помощь и субсидии, бесплатный доступ к соцобеспечению, причем на уровне, который не просто равен правам платящих отчисления французов, но даже может превышать их (это касается, например, покрытия расходов на стоматологию и оптику, чего бывает крайне трудно добиться малоимущим французам). Более того, нельзя не отметить поразительное отсутствие строго контроля за выделением и использованием помощи. Причем это нередко может быть осознанным, а в касающихся иммигрантов проверках на определенные вещи часто закрывают глаза.
Принявшие участие в написании нашей книги люди с возмущением отмечают, что отношение к иностранным нелегалам может быть лучше, чем к французам, которые платят отчисления (причем обязательные и составляющие ощутимую часть их заработка), чтобы удержать систему на плаву. Такое неприкрытое нарушение социальной справедливости тем более поразительно, что его причиной является попустительство администрации, хотя та отличается немалым числом сотрудников, а ее работа считается слишком дорогостоящей среди платящей налоги и отчисления части французов. Где равенство в государственных расходах?
 
Так, кто же виновен в случившемся? Люди, которые бессовестно злоупотребляют системой, тем более что сделать это можно даже полностью не осознавая ситуации, потому что злоупотребить системой чрезвычайно легко? Или же государство, политики и чиновники, которые допустили формирование столь слабой системы? Подобное явление в социально-экономической сфере описывают Пьер Каюк и Андре Зильберберг в “Фабрике недоверия”: все поняли, что, если кричать громче соседа, можно получить больше, чем он. Как говорят немцы, рычащую собаку всегда кормят лучше. Организованные группы видят слабость государства и пытаются извлечь из нее выгоду. Это подтверждают свидетельства из нашей книги.
 
Мультикультурализм и стремление к коммунитаризму, по сути, представляют собой лишь проявления этого феномена.
 
— В книге отмечается одно важное понятие: культурная идентичность. Во Франции существует культ общечеловеческих ценностей, однако вы, по всей видимости, реабилитируете некое особое французское наследие — социальность. Становится ясно, что во французской нации нельзя всё просто так поменять. Что особого есть во Франции?
 
— Самое удивительное в мультикультурализме, который пытается навязать нам поддерживаемой частью элиты политический ислам, как раз заключается в том, что нам приходится отвечать на элементарные вопросы вроде “Существует ли особое французское наследие?” Разумеется, такое наследие существует и является особенностью Франции, это аксиома! Нам, конечно, бывает трудно выразить его в словах, но, в принципе, зачем бы нам вообще это делать? Французская культурная идентичность — это идентичность французов, то есть создавших страну людей. Лучше или она или хуже, чем в других странах, не имеет значения. Она существует, и точка.
 
Если взглянуть несколько шире, мы видим, что французская идентичность уходит корнями глубоко в историю людей и идей. Франция родилась не в 1945, 1918 или даже 1789 г. Французскую идентичность тем сложнее синтезировать, что она чрезвычайно богата и сложна, и что одна из ее основных характеристик заключается в невозможности ее сведения к стереотипу. Если всё же попытаться, я бы, пожалуй, перефразировала Пеги: “Франция — страна маленьких, но вовсе не малых людей”. Это означает, что в большинстве случаев речь идет о людях скромного, деревенского происхождения (массовое переселение в города было всего три поколения назад).
 
Это страна крестьян, солдат и рыцарей, а не моряков, торговцев и колонистов. Это страна людей, которые прочно держатся за те места, где живут. У нее есть естественные границы: Рейн, Вогезы, Юра, Альпы, Средиземное море, Пиренеи, Атлантика. Франции свойственны две тенденции: воинственное стремление к выравниванию национальных границ по естественным и центростремительное движение общества: речь идет о чрезвычайно однородной и единообразной стране с социальной точки зрения. Иначе говоря, это страна среднего класса: ее история была отмечена чрезвычайно мощной социальной интеграцией, в рамках которой средний класс постепенно вобрал в себя аристократию в XIX в., а затем и крестьянство на протяжение последних двух третей ХХ в.
 
Кроме того, этой удивительно однородной по населению стране свойственно невероятное стремление к общечеловечности, которое опять-таки возникло не во времена Просвещения. Его, наверное, можно отследить до XVII в. или даже Возрождения. Речь идет о космополитизме, заинтересованном и воодушевленном принятии новых идей, распространении идеалов личных свобод, а также стремлении интеллектуалов, элиты и народа к победе разума и личной свободы над феодальной и авторитарной системами во Франции и по всему миру.
 
Наконец, Франция — страна, которая назвала себя старшей дочерью Церкви, однако эмансипировалась от нее, Бога и даже самой идеи Бога.
 
Этому тоже отводится важнейшая роль в сознании большинства французов. Как говорил Марк Блок, Франция — в той же степени таинство в Реймсском соборе, что и день взятия Бастилии. Это в той же степени Ришелье и Людовик XIV, что и Вольтер и Бланки. Французы считают себя в первую очередь свободными людьми, однако им в то же время свойственна огромная гордость за прошлое, в том числе величественные следы монархии. Страна крепко держится за закон о разделения Церкви и государства 1905 г., но там с любовью реставрируют соборы. Мало кто из французов не гордится Версалем, хотя никому из них не придет в голову желать возвращения абсолютной монархии.
 
Но вернемся к христианству и эмансипации французов от него. Борьба закончена, свобода победила. Только вот большинство людей, даже те, кому свойственно критическое отношение к Церкви или даже некий антиклерикализм, с легкостью признают, что в плане политических идей наша либеральная демократия пошла по пути, прочерченному христианством. Христианство, религия эмансипации, поколениями готовило умы к идее свободы и дало людям инструменты, скорее, для их освобождения, а не подчинения. Как писал де Токвиль о декларации 1789 г., “христианство сделало всех людей равными и не против того, чтобы все граждане были равны перед законом”. В конечном итоге все французы держат глубоко в душе лозунг “Свобода. Равенство. Братство”.
 
Как видите, французскую культурную идентичность нельзя описать в двух словах. И хотя я надеюсь, что с данным мной определением согласны многие французы, в него внес бы свои коррективы каждый человек, который читает эти строки и пытается дополнить их собственными взглядами. Быть может, существуют страны, где дать понятие национальной идентичности проще. Но во Франции эта идентичность является одновременно плотной и неосязаемой. Как говорил Марк Фюмароли, мы — страна величия и изящества.
 
— Из всего этого следует, что нравы имеют огромное значение для общества. Каким образом?
 
— Решающее значение нравов свойственно не только Франции. Все социальные группы определяют себя через общие правила, а принятие и уважение становятся основой принадлежности к группе. В случае общества этими правилами являются нравы, традиции и обычаи, о которых я говорила выше, а также право, в том числе форма правления. Эти правила исходят от определенного взгляда на общество, общие принципы, республиканские принципы (в данном случае речь в большей степени идет о республике как форме правления), законность, равноправие, сохранение государства, справедливость, свободу и эмансипацию, общее благо и зло (хотя, конечно, тут можно бесконечно долго спорить об определении прав и необходимой форме республики). Если сообщество больше не скрепляется принципами, его не существует.
 
Кроме того, как мне кажется, во Франции существуют причины того, что единство социальной группы приобретает особую значимость. Наша страна формировалась веками по модели территориального объединения вокруг центральной власти, что вылилось в формирование единой и неделимой республики, которая сегодня является основополагающим принципом для французской нации и народа. С такой точки зрения, республика обращается к гражданам, а не сообществам, а принцип общего блага должен направлять подготовку и реализацию политику государственных служб.
 
Хотя сообщества существуют на социальном уровне, потому что люди сближаются в силу семейных и дружеских связей или на основании личного и культурного сходства, их нет на политическом уровне.
 
Во Франции им не положены политическое представительство, особые права и прерогативы, у них нет возможности навязать Франции принципы, которые отличаются от тех, что лежат в основе ее общества. Права одинаковы для каждого, политические вопросы обсуждаются в перспективе общих задач, а солидарность охватывает всех.
Сейчас, когда национальное единство оказалось под ударом из-за религиозных мотивов, а на определенной территории мусульманские мигранты и потомки мигрантов пытаются поставить под сомнение не только общность жизни и нравов, но и основополагающие для французского общества принципы свободы и равенства, вопрос светского государства вновь вышел на первый план.
 
В такой ситуации некоторым хотелось бы заставить нас поверить в то, что французская культурная идентичность полностью сводится лишь к понятию светского общества и ничему большему. В этом я полностью разделяю мнение Пьера Манена: светское государство как таковое — не ценность, а только средство организации общества, которое представляет собой лишь самый последний отрезок истории Франции. К тому же, французская идентичность отнюдь не исчерпывается им, потому что сформировалась задолго до закона 1905 г., хотя сейчас и несет на себе большой его отпечаток.
 
Перед тем как говорить о светском обществе, ему нужно дать четкое определение. С одной стороны оно подразумевает религиозный нейтралитет государства и, в частности, отдаление религии от власти, как это принято во всех либеральных демократиях. Как бы то ни было, во французском культурном пространстве у него появляются и другие черты. Это ожидание от граждан сдержанности в проявлении своих религиозных чувств. Французы стремятся к обществу, в котором люди оценивали бы других по их личным качествам, характеру, уму, достоинствам и недостаткам, чтобы связи устанавливались именно по этим критериям без какого-либо воздействия религии.
 
В этом французский дух идет на лобовое столкновение с социальными группами, где принадлежность выстраивается исключительно по этническим и религиозным критериям. Здесь мы наблюдаем эссенциализм, который опять-таки в корне противоречит гуманизму французской идентичности. В таких условиях свойственный французскому духу космополитизм может в полной мере проявить себя, как, кстати, до недавнего времени было с интеграцией иммигрантов. Лучшим тому подтверждением служит доля иммигрантов во Франции: на них приходится около четверти ее населения (за три поколения).
 
Таким образом, хотя элита упорно отрицает стремление народа к сохранению идентичности, он не забыл о ней, и последнее слово всё равно за ним, потому что он играет главную роль в интеграции. Хотя часть левых и поддерживающая мультикультурализм элита обличают этническую и расистскую дискриминацию, ежегодные отчеты Национальной консультативной комиссии по правам человека, несмотря на свойственный им мультикультуралистский налет, демонстрируют, что первичный расизм по цвету кожи и этнической принадлежности носит во Франции лишь остаточный характер.
 
В то же время у французов просматривается четкое стремление к защите их основополагающей культурной идентичности и следованию вытекающим из нее социальным кодексам. Это стремление, кстати говоря, вполне логично, оно является неотъемлемой частью человека. Как отмечает Кристоф Гийюи, отношение к другому носит всеобщий характер, а желание сохранить и передать свою идентичность и культуру, страх оказаться в меньшинстве проявляются по всему миру, а не только во Франции или на Западе.
 
— Какие качества должен приобрести иммигрант, чтобы стать французом?
 
— Чего ждет страна, где жители видят себя подобным образом, от принимаемых ей людей? Я отвечу на этот вопрос другим вопросом. Как вы думаете, может ли страна, где люди определяют себя вышеупомянутым образом, а прочная солидарность между ними играет основополагающую роль (причем она обходится в немалые деньги, если судить по размаху и щедрости нашей системы соцобеспечения), примириться с прибытием и присутствием на ее территории большого числа выходцев из совершенно других цивилизаций, отдельные из которых открыто отвергают суть французской идентичности и хотят жить в собственном религиозно-этническом кругу (часть территории страны по факту аннексируется их религиозно-политической идеологией), причем с присутствием, если не засильем регрессивных течений, что враждебно относятся к любым попыткам эмансипации человека от религии? Думаю, ответ понятен из самого вопроса.
 
Насыщенная и сложная история Франции проявляется в нравах и укладе жизни, в отношении к другим, общественному пространству, государственным финансам. Когда Франция только начала принимать людей из других стран в XIX в. (прочие европейские государства тогда еще не были центрами иммиграции), принципы французской культурной идентичности ставили обязательством их ассимиляцию: изучение языка, следование обычаям и традициям, принятие правил, формирование связей с другими французами.
 
Всё это опиралось на такие простые вещи, как знакомство с французской кухней, особым ритмом недели, рабочими часами, временем приема пищи, как понимание того, что от вас ждут в общественном пространстве в плане правил приличия, общения, поведения в транспорте, на работе, в школе, в магазине, в больнице и так далее.
 
Наш конфликт идентичности с политическим исламом напоминает об одном немаловажном факте: наша идентичность также включает в себя общее стремление к демократии и свободе, тогда как мусульманские общества выстраиваются на концепции подчинения, идеал справедливости там, где мусульманские общества не признают равноправие мужчин и женщин и угнетают религиозные меньшинства, и людское братство там, где мусульманские общества видят нечто подобное лишь между собратьями по вере.
 
Путь ассимиляции долог и труден, потому что всем этим иностранцам необходимо отказаться от стремления жить исключительно в рамках унаследованной от предков культуры и добавить в нее (или даже поставить во главе угла) французскую культурную идентичность. На этом пути человек мог столкнуться с враждебностью коренного населения (так было с итальянскими мигрантами на юге Франции и бельгийскими на севере, где происходили агрессивные ксенофобские акции), и его далеко не всегда ждал успех: после неудачной интеграции немалая часть иммигрантов вернулись на родину.
 
Тем не менее, те, кто остались, прошли ассимиляцию и стали французами, причем не только по паспорту, но и в душе. Как говорил получивший в 24 года французское гражданство философ Левинас, и как любит повторять Ален Финкелькраут, Франция — это страна, “к которой можно привязаться душой и сердцем, а не только корнями”. Кстати говоря, добавлю, что французская культурная идентичность так богата, а интеграции отводится настолько большое значение в умах людей, что человек иностранного происхождения может считаться частью французской нации лишь в том случае, если предан ей душой и сердцем. В то же время, если эта преданность видна, происхождение и цвет кожи не имеют значения. Путь даже гражданство получить довольно легко, французы будут считать французами только тех, кто полностью принял вышеупомянутые общественные принципы.
 
В этой связи некоторые говорят о несовместимости мусульманской культуры и французской культурной идентичности. Я совершенно с этим не согласна. Существование во Франции большого числа прекрасно интегрировавшихся мусульманских граждан наглядно подтверждает обратное. Проблема лишь в том, что о них у нас не говорят. Их гораздо реже видно по телевидению, о них куда меньше пишут газеты, они не появляются в нашей книге, потому что не являются частью конфликтных ситуаций с точки зрения идентичности и культуры.
Тут мне хотелось бы напомнить о работе Тарика Йилдиза “Кто они? Исследование молодых мусульман во Франции”: эти мусульмане не ощущают себя в ущемленном положении, отказываются от позитивной дискриминации и посредничества между государством и гражданами. Что бы ни думали на этот счет разномастные поборники мультикультурализма и представители политического ислама, само их существование подтверждает возможность интеграции, которая к тому же носит умиротворяющий характер. Нужно не ставить под сомнение нашу модель интеграции, а найти средства для обеспечения ее нормальной работы.
 
Последний момент: французская культурная идентичность не является неизменной. Она никогда не была таковой, и это прекрасно! Смешение в обществе, безусловно, отражается на ней, тем более что, как я уже говорила, врожденный космополитизм порождает интерес и открытость к иностранным культурам. Как бы то ни было, тут существуют непреодолимые барьеры, наши гуманистические принципы. Они не только являются источником прав, но и ставят запреты. Так, я уже говорила о существующем в исламской культуре подчинении человека группе и общинной солидарности, о подчиненном положении женщины по отношению к отцу, брату и мужу, о ее сведении к домашней и репродуктивной функциям.
 
Во французском восприятии у всего этого нет права на жизнь, потому что оно идет вразрез с нашими принципами равенства, свободы и братства. Несогласие с таким положением дел, неприятие ношения вуали — не расизм, а спасительный республиканский рефлекс. Точно такая же логика заключается в активном противодействии всем многочисленным проявлением эссенциализма в доктрине мультикультурализма и пропаганде политического ислама, который опирается на представление картины борьбы белых расистов и жертв-иммигрантов.
Как бы то ни было, у процесса эссенциализации, на который опираются мусульманский коммунитаризм и его неприятие интеграции, есть и другие, еще более серьезные последствия, пусть даже о них пока что почти не говорят. Представленные в книге свидетельства иллюстрируют эти плохо освещенные в общественном пространстве аспекты. Отраженные в них ненависть и неприятие существуют в рамках схемы чистого эссенциализма. Ненависть к Франции и французам говорит о ксенофобии в самом что ни на есть ее буквальном понимании.
То же самое касается и совершенно беспардонных проявлений антисемитизма и гомофобии. Как было сказано выше, мы в Европе не привыкли к таким заявлениям. И вовсе не потому, что у нас нет ни одного расиста, антисемита, сексиста, гомофоба или ксенофоба. Да, те, кто придерживается подобных взглядов, осознают их позорный характер и опасаются последствий их открытого выражения, которые могут варьироваться от порицания до уголовной ответственности.
 
Сегодня же мы видим, как люди оправдывают свою ненависть к Франции неким “государственным расизмом” и расизмом “галлов”. Они не ощущают этот запрет. Они продолжают действовать по схеме своей родной культуры, в которой расизм и ксенофобия не означают такого же осуждения хотя бы потому, что в этих странах они не являются правонарушением. Наверное, это один из самых тревожных символов полного отсутствия культурной интеграции во Франции.
 
— После терактов в Charlie Hebdo премьер Мануэль Вальс произнес речь, в которой обвинил Францию в апартеиде по отношению к иммигрантам. Это грубое и пропитанное ненавистью к себе обвинение кажется тем более удивительным, что Вальс неизменно, как тогда, так и сейчас, представлял себя жестким поборником светского общества. Не отражает ли оно покаянную позицию французской элиты, которой все еще свойственно винить себя во всех грехах?
 
— Разумеется. По правде говоря, после терактов в Charlie Hebdo Вальс нес просто несусветный вздор, потому что положение в кварталах, где сосредоточены иммигранты и их потомки, явно не имеет ничего общего с нищетой и гонениями в гетто в ЮАР во времена апартеида. Эти слова были особенно неуместными после мероприятий 11 января, когда на улицы французских городов вышла огромная толпа, чтобы выразить солидарность и сострадание, а также исполненного возмущения и стремления отстаивать национальную идентичность выступления самого Вальса в Национальном собрании. После него его даже сравнили с Клемансо. Он говорил о французском народе, который пошел маршем, проявив “достоинство и братство, чтобы заявить о своей приверженности свободе, сказать безусловное "нет" терроризму, нетерпимости, антисемитизму и расизму”, оказался “на высоте своей истории”.
 
Но затем, два дня спустя, Вальс не только заявил о существовании “территориального, социального и этнического апартеида” в “гетто”, но и отметил (по типичной логике самобичевания), что “интеграция больше ничего не значит”. Кроме того, он осудил дискриминацию в связи с первичным расизмом по фамилии и цвету кожи… Она, разумеется, заслуживает порицания, но исходит лишь от отдельных людей, а не от всей Франции, которую никак нельзя назвать расисткой страной вроде ЮАР времен доктрины апартеида. Таким образом, мы видим поворот на 180 градусов по отношению к прозвучавшим двумя днями ранее словам в парламенте.
 
В то же время он прекрасно вписывается в идеологию мультикультурализма, которая во вроде бы похвальном стремлении облегчить сосуществование во Франции и Европе людей разных культур пытается не призвать мигрантов к интеграции в культуру принимающей страны (как следует из незапамятных традиций гостеприимства), а, скорее, разрушить ее культурную идентичность. Ее цель не просто в том, чтобы признать равноценность всех культур и заявить, что у культуры принимающей страны нет никакого приоритета перед культурой родины мигрантов, а в том, чтобы вызвать у принимающей стороны отвращение к собственной идентичности.
 
Как утверждается, это нужно, чтобы коренное население избавилось от всех культурных предрассудков по отношению к мигрантам и приняло их такими, какие они есть, со всеми их отличиями. По факту, эта стратегия выливается в очернение французов, Франции, ее истории и культуры. Поэтому мы и слышим исполненные клеветы и ненависти к Франции заявления некоторых политиков и интеллектуалов, которые слишком часто воспринимаются как проявления антирасизма, хотя на самом деле относятся к эссенциализму.
Примеров тому существует огромное множество. Так, еще совсем недавно, на праймериз Социалистической партии, кандидат Венсан Пейон позволил себе гротескное и даже оскорбительное сравнение между положением мусульман в современной Франции и евреев при Виши. Вторым, наверное, еще более символичным примером стало принятие так называемого закона Тобиры.
 
Напомним, что по этому закону 2001 г. трансатлантическая работорговля признается “преступлением против человечности”. В данном случае речь идет исключительно о деятельности французских и европейских работорговцев в течение четырех столетий. В то же время закон совершенно закрывает глаза на арабо-мусульманских работорговцев и внутриафриканскую работорговлю, история которой насчитывает 14 веков. Несколько лет спустя историк Оливье Петре-Гренуйо оказался под прицелом мультикультуралистов в целом и Тобиры в частности за то, что напомнил в работе о роли африканских работорговцев и том, что сама эта практика была обычным дело на континенте задолго до прихода европейцев.
Это показалось совершенно неприемлемым Тобире, которая по чисто расовому или даже расистскому восприятию человечества считает, что нам не следует вспоминать об арабо-мусульманской работорговле, чтобы “молодые арабы” “не ощущали на своих плечах весь груз темного наследия арабов”. В честь чего это, интересно, их нужно освободить от груза ответственности за ошибки предков, раз от других требуют постоянно каяться за них? Позитивная дискриминация в риторике самобичевания… За всем этим становится уже непросто уследить.
 
Заявление Вальса разочаровало многих противников мультикультурализма, которые до того момента видели в нем союзника. Разумеется, то был лишь политиканский маневр с целью заручиться поддержкой ультралевых, однако он разбил дух единства и гордости от французского гражданства, о котором премьер говорил двумя днями ранее. Государство и общество расистские, а на нас всех лежит страшная вина — об этом сказал глава правительства. Низкий, политиканский и малодушный шаг. Его не хватило для того, чтобы левые мультикультуралисты и политический ислам стали считать Вальса союзником, однако цена всё равно оказалась высокой: серьезная ложь с целой россыпью неприятных последствий.
Это заявление прозвучало от одного из высших государственных деятелей, что придает ему формируемую властью легитимность и лишь становится дополнительным аргументом в пользу и так уже эффективной пропаганды политического ислама, которая убеждает французов мусульманской культуры выбирать религию, а не республику, уверяет их в том, что они стали жертвами. А убеждения движут группами гораздо больше, чем факты. Политический ислам прекрасно это понимает и после каждого исламистского теракта активно продвигает линию “мусульмане — первые жертвы” дискриминации, которая неизменно ведет к терактам.
 
На самом же деле социологические исследования в западных странах после 11 сентября или во Франции после событий 13 ноября наоборот свидетельствуют о большой терпимости, несмотря на гибель людей, насаждение догм мультикультурализма и пагубную роль СМИ.
 
Пресса уделяет непропорционально большое внимание мусульманским радикалам и оттесняет в тень тех, кто прекрасно себя чувствуют в рамках республики и могли бы стать примером реальности совместимости французской культурной идентичности с исламом.
 
Если люди, которые живут в закрытом этническом, религиозном и культурном кругу, являются жертвами, то причиной этого становится не некий расизм большинства, а насаждаемая мультикультуралистической элитой и политическим исламом вера в то, что их отвергнут при попытке прикоснуться к обществу. На самом деле это не так, и об этом нужно говорить.
 
— Подчиненная Франция — это еще и та Франция, которая не хочет заявить о себе или уже на это просто не способна. У нас часто говорят о потерянных территориях республики и даже потерянных территориях нации. Как Франция может вернуть их? Достаточно ли государству в полной мере реализовать свой суверенитет, чтобы зачастую враждебно относящиеся к Франции пригороды пошли по пути ассимиляции?
 
— Наша книга — не политическая работа. Она не предлагает политических решений. В то же время мы надеемся, что она подтолкнет людей к тому, чтобы задуматься о причинах проблемы и возможных выходах.
 
Первый, быть может, недостаточный, но совершенно необходимый этап заключается в том, что государству нужно в полной мере реализовать свой суверенитет, то есть обеспечить следование принятым от имени всех граждан законов на всей территории страны, даже если для этого потребуется применить силу. Это меньшее, что предполагает демократия. Как я уже отмечала выше, ему необходимо восстановить свой авторитет и вернуть легитимность власти.
 
Однако книга обращается не только к политическому руководству. Наверное, в первую очередь она обращается к французам, причем даже не как к гражданам, которые обладают правом голоса и могут ставить требования перед политическими лидерами, а как к членам нации. В нашей либеральной демократии поле применения закона ограничено, и многие ситуации в общественном пространстве регулируются не им, а социальным контролем.
 
Этот контроль в свою очередь сегодня становится излюбленным инструментом политического ислама, с помощью которого тот с большим успехом насаждает на определенной территории собственную власть в ущерб законам республики. Это многое говорит о силе подобного инструмента. Как бы то ни было, сегодня догмы индивидуализма говорят нам, что при виде неподобающих слов и поступков нам нужно не вмешиваться, а проглотить свое возмущение.
 
Всё это напоминает о работах Стэнли Милгрэма, который показал, как людям свойственно подчинять собственные этические взгляды некой силе, если они считают ее легитимной. Кроме того, Милгрэм продемонстрировал, что если человеку указать на это влияние и объяснить, что оно противоречит его глубинной этике, он будет в силах освободиться от него. Мы написали эту книгу в стремлении вызвать коллективное возмущение, пробудить сознание, вызвать желание что-то предпринять. Каждый человек должен оценить, какая на нем лежит ответственность.
 
Государству и политикам принадлежит ключевая роль в восстановлении общественного контроля. Это, разумеется, идет рука об руку с легитимизацией культурной идентичности, необходимостью ее защиты и признанием интеграции и ассимиляции единственным путем мирного сосуществования всех французов вне зависимости от их корней в составе нации. Наше политическое руководство должно понять, что власть — не только действие, но и символика. Политика — не только создание и принятие законов, но и символическое воплощение определенной идеи Франции. Политики не просто занимают должности, а подают пример, становятся образцами.
 
Сегодня же мы видим, как представитель группы “Партия коренных жителей республики” Хурия Бутельджа выпускает книгу с провокационным названием “Белые, евреи и мы”, однако ни один политик или антирасистская ассоциация не решаются осудить ее почти что сегрегационистский характер. Поющие о ненависти к “неверным” и Франции рэперы провозглашаются представителями страдающей молодежи, а национальная пресса дает им слово, причем опять-таки на фоне полного безразличия государственных властей. Всё это становится сильнейшим ударом по общей морали и стремлению граждан следовать ей на каждодневной основе.
 
Политическому руководству следует понять, что его роль не только носит исполнительный и законодательный характер, но и включает в себя чрезвычайно мощную психосоциологическую составляющую. Оно имеет большое значение в символическом воплощении культурной идентичности Франции, и если оно, наконец, признает, что насаждаемый им мультикультурализм наталкивается на необходимость сохранения социальной группой культурного большинства в своей стране, то, может быть, наконец, примирится с народом, который больше совершенно ему не доверяет. Ему необходимо вернуться к заброшенной роли по постановке рамок.
 
Если конкретнее, но не вдаваясь в детали мер, которым всё равно предстоит заниматься не мне, книга указывает на требующие срочного исправления пробелы. Нужно вернуть системе легальность и равенство. Радикальным образом изменить критерии распределения социальной помощи, выделять ее в первую очередь самым нуждающимся. Пересмотреть порядок предоставления социального жилья и бороться с культурной изоляцией этнических пригородов — наверное, это самая важная мера для восстановления чести нашей системы интеграции, единственной, кому по силам сохранить мир в обществе. Возможно, это подразумевает большее присутствие полицейских, намного более активное, чем сейчас применение карательных мер, более жесткую судебную систему и значительные инвестиции в тюремную».
 
 
№ 2
Еще одна статья о Франции. Эжени Бастье утверждает во французской новостной газете «Le Figaro», что притяжение и отторжение, которые вызывает Россия Путина среди французских интеллектуалов, не должны сводиться к борьбе правозащитников и реакционеров — они уходят корнями в долгое противостояние славянофилов и западников.
 
 
«Око Москвы. Вездесущее и всемогущее. Оно видит всё и влияет на всё. Русские устроили победу Трампа в США, свергли Ренци в Италии и взломали сайт движения “Вперед!” Эммануэля Макрона. Франсуа Фийона и Марин Ле Пен подозревают в связях с Россией. Послушать некоторых, так Кремль не спускает глаз с президентской кампании во Франции. Об этом говорят депутаты (как правые, так и левые), делегаты и друзья «Непокорной Франции», которые так стремятся в Москву. Не стоит сбрасывать со счетов и активное присутствие российских СМИ Sputnik и RT во французской сети. Ален де Бенуа, Жак Сапир, Жан-Пьер Шевенман, Юбер Ведрин давали им интервью. В социальных сетях “царь Путин” с обнаженным мускулистым торсом позирует во время рыбалки или верхом на лошади, тем самым словно еще больше подчеркивая слабость Олланда. Как будто центр идущего в наступление свободного мира находится уже не в Нью-Йорке, а в Москве.
 
Как бы то ни было, те, кто обращают взгляд на Красную площадь, мыслят в ином направлении. Среди них есть католики вроде Филиппа де Вилье («Франции нужен Путин»), которые видят в православной России последний оплот христианства. Солженицын — их пророк. Наследники голлизма вроде Жана-Пьера Шевенмана и Николя Дюпон-Эньяна, чье славянофильство опирается как на исторические константы, так и на отвращение к Брюсселю. Альтерглобалисты вроде Режи Дебре, которым нравится в бывшем СССР в первую очередь то, что тот был заклятым врагом США. Все они верят в истинность поговорки “Враг моего врага — мой друг”».
 
«Наконец, стоит вспомнить о литераторах, которые ищут убежище в русской душе или на время поселяются в сибирских лесах. “О, как мы любили русских. Они гордились собственной историей, ставили во главе угла патриотизм и поддерживали президента. Но потом иметь с ними дела стало дурным тоном”, — пишет Сильвен Тэссон в своей книге “Березина”. В свою очередь Эммануэль Каррер, лауреат премии Ренодо 2012 г. за книгу “Лимонов”, обличает противостоящих Путину “икорных левых”.
 
Брежнев называл Францию 16-й советской республикой. Так, стоит ли сейчас рассматривать ее как продолжение путинской империи? “Французские правые стали агентом влияния Владимира Путина”, — писала в “Le Monde” в марте 2015 г. группа интеллектуалов, в том числе историк Ален Безансон, специалист по России, Франсуаза Том и философ Филипп Рейно. В статье они причитали по поводу существования “российской партии”, которая повторяет “кремлевскую пропаганду” и довольствуется слепым преклонением перед российским лидером.
Чтобы понять ключевую роль России в нашей интеллигенции, следует взглянуть в далекое прошлое. Если даже не доходить до споров вокруг филиокве (одна из причин церковного раскола 1054 г.), нельзя не признать, что у России всегда были сторонники и противники во всех лагерях. Противостояние славянофилов и западников шло еще в XVIII в. Тогда прогрессивные деятели Просвещения во главе с Вольтером были заворожены “просвещенным деспотизмом” Петра Великого и Екатерины II. После кончины философа императрица приобрела его библиотеку, которая с тех пор находится в Санкт-Петербурге».
 
«Как отмечает Филипп Рейно, “русофилия сместилась направо лишь в XIX в.”. После 1848 г. Россия стала контрреволюционной державой, которой восхищались все, кто ностальгировал по старому режиму. В конце XIX в. империя Александра III стала союзницей Франции против Германии. Тут зародилась дипломатическая славянофилия. Она основывалась на представлениях о необходимости равновесия европейских держав для противодействия немецкому империализму. За долгий советский период немало французских писателей (Жид, Селин, Арагон…) и интеллектуалов (Сартр) побывали в Москве с тем или иным для себя результатом.
 
Сегодня же линия разлома проходит прямо через лагерь консерваторов. Так, французский философ Ален Финкелькраут выражает беспокойство по поводу обожания, которое Путин вызывает у некоторых своих друзей: “Всё больше людей в Европе осознают, что привязаны к своей цивилизации. Они понимают, что она не вечна. Меня же печалит их уверенность в том, что Путин может спасти ее”. Философ критикует “поборников суверенитета, которые восхищаются тиранами”, и “влекомых к грубой силе бездельников, которые во время кризиса в Югославии простирались ниц перед Милошевичем”.
 
Его недоверие к самой большой стране в мире связано не только с его польскими корнями, но и интеллектуальным воздействием на него знаменитой статьи Кундеры “Похищенный Запад”, которая была опубликована в “Le Débat” в 1984 г. Чешский писатель отстаивал в ней существование “малых наций”, которые защищают свою “западность” от российского и советского империализма. Польша, Босния и Чехия — вчера. Украина — сегодня. Прибалтика — завтра?
 
Оставила на нем свой отпечаток и книга “Все течет…” — духовный завет писателя Василия Гроссмана. Из него следует, что в России решили идти к благополучию через силу и служение, а не демократию и свободу. Именно Гроссман стал источником антитоталитарных убеждений философа. “Антинацизм пережил нацизм, но антитоталитаризм погиб вместе с коммунизмом. Всё наследие диссидентства испарилось”, — сокрушается Финкелькраут. “Мы видим коллективную амнезию поколения, которое не познало тоталитарной угрозы и полностью забыло о реалиях возведенной в статус государственной политики лжи”, — добавляет социолог Жан-Пьер Ле Гофф, не скрывая недовольства “традиционалистами, которые мечтают о реставрации и выстраивают себе образ Путина на основании проблем западных обществ”.
 
Историк Ален Безансон идет еще дальше. “Существует два вида русомании”: на смену идеологии “коммунистов, которые духовно жили в СССР”, пришла идеология “консерваторов”, воображающих себе некую христианскую Россию, гаранта утерянных ценностей. Сам в прошлом коммунист, он перешел в ряды борцов с тоталитаризмом после прочтения доклада Хрущева о преступлениях сталинизма. В книге “Поколение” он описывает стыд за веру в марксистскую утопию. С тех пор он неустанно трудится в своей заставленной книгами по российской истории парижской квартире, чтобы расшифровать скрытые механизмы влечения к России. Его упорство иногда граничит с паранойей, например, когда он заявляет нам: “Российские агенты были всегда. Фийон — один из них”.
 
Директор издательства “Cerf” Жан-Франсуа Колозимо, наоборот, сожалеет о “русофобской интеллектуальной традиции”. Перешедший в православие супруг племянницы Солженицына насмехается над “бывшими обожателями Советского Союза, которые отреклись от своей веры, но сохранили черно-белое восприятие мира”. “Антипутинизм ведет лишь к отрицательным последствиям, — уверен философ Люк Ферри. — Это интеллектуальная традиция людей, которые некогда были сталинистами до мозга костей, но теперь строят из себя ангелов-правозащитников”».
 
«Элен Каррер д’Анкосс стучит кулаком по своему столу пожизненного секретаря, когда мы упоминаем гипотезу о российском “вмешательстве” в умы французов: “Всё это — полная чушь!” Биограф Екатерины II вздыхает при мысли о “наследниках де Кюстина, которые так ничего и не поняли в России”. Либеральный аристократ Астольф де Кюстин проехался по России галопом в карете с закрытыми окнами и написал эссе “Россия в 1839 году”. В нем он описывает отсталую страну с варварским народом и деспотическим царем, чей образ во многом перекликается с тем, что сегодня сложился у Путина в прессе. “Мы унаследовали созданный де Кюстином образ: русские пассивны и живут в стране, которой совершенно чужда идея личной свободы”, — сожалеет Элен Каррер д’Анкосс.
 
За вычетом личности Путина Россия представляет собой размытую тень, на фоне которой судьба Запада по контрасту кажется светлее. В знаменитой речи в Гарварде в 1978 г. Солженицын спровоцировал целый скандал, раскритиковав как советскую утопию, так и мираж западной цивилизации. По его словам, оба они ведут к “всеобщему уничтожению духовной сущности человека”. Некоторым европейцам российский путь представляется альтернативой роковому упадку. Это путь универсализма без автономии, христианства — без модернизма, Рима — без Просвещения. “Россия говорит Европе: "Мы не хотим быть, как вы", — отмечает Колозимо. — И Европа не может с этим смириться».
 
Пугающая и завораживающая Россия становится зеркалом наших собственных слабостей. Именно об этом в несколько грубой форме говорил получивший российский паспорт Жерар Депардье в интервью “Vanity Fair”: “Я готов умереть за Россию, потому что там живут сильные люди. Мне совсем не хочется умереть идиотом в нынешней Франции”».
 
 
 
№ 3
Давид Баташвили, аналитик в недавнем прошлом Совета национальной безопасности Грузии, утверждает на страницах американской ежедневной политической газеты «The Hill», что идеи Хантингтона — во внешнеполитическом арсенале современной России.
 
 
«Я был подростком, когда впервые прочитал статью Сэмюэля Хантингтона 1993 г. “Столкновение цивилизаций?” Она произвела на меня очень сильное впечатление. Хантингтон представил культурную или “цивилизационную” идентичность в качестве основной причины сближения и конфликтов в международной политике. Его доводы были убедительными, красноречивыми и, как мне в тот момент показалось, имели под собой объективные основания. И лишь через несколько лет это очарование исчезло.
 
Концепция Хантингтона довольно сильна, и война, которую джихадистское движение сейчас ведет против Запада, придает ей дополнительную убедительность. После того, как Путин пришел к власти, Россия взяла на вооружение идеи Хантингтона с тем, чтобы оказывать на Западе такое влияние, которого она не имела с 1980-х годов, и чтобы оправдать путинский режим в глазах зарубежной общественности, несмотря на его агрессивную внешнюю политику и авторитаризм.
 
В последние три года Россия активизировала свою деятельность за рубежом, при этом всё шире используя в пропагандистских целях и “цивилизационные” аргументы. Русские не пытаются использовать эти доводы, чтобы утверждать, что Россия хорошая, поскольку это было бы слишком неубедительно. Но они утверждают, что все остальные являются для Запада более опасными врагами, чем они сами. Особенно ислам.
 
Русские, как правило, на Хантингтона напрямую не ссылаются. Но они широко используют понятие цивилизационного конфликта. Знание русского языка позволило мне наблюдать этот дискурс с начала 2000-х годов. Доводы, к которым сегодня прибегают российские бойцы информационного фронта — те же, что использовались 15 лет назад. Ислам — это враг; загнивающий Запад обречен, и всё идет к тому, что его заменят мусульмане — точно так же, как на смену Римской цивилизации пришли варвары; современная демократия не в состоянии справиться с этими вызовами; западные политические элиты предали свои народы, обрекая их на уничтожение. Все эти и многие другие подобные идеи Россия распространяла задолго до того, как они недавно пышным цветом расцвели в Европе и Америке.
 
Разумеется, это направление информационной войны было бы неэффективным, если бы не существовало некоторых весьма реальных проблем. Такие проблемы, как высокий уровень преступности среди мигрантов в Европе и терроризм, являются реалиями нашей жизни — так же, как и явная неспособность европейской политической элиты решать эти вопросы. Российский рецепт пропаганды заключается в том, чтобы смешивать правду с ложью и заведомо неверной интерпретацией фактов. Полученный коктейль используется с тем, чтобы деморализовать и дезориентировать целевые аудитории и нарастить «мягкую силу» для поддержки политики Кремля.
 
В случае с “цивилизационным” дискурсом информационной войны, которую ведет Россия, существуют две основные цели. Более общая цель заключается в том, чтобы возвышать роль Москвы на международной арене. С точки зрения межгосударственной политики, путинская Россия явно является изгоем. Правда, если смотреть на события в мире через призму цивилизационного конфликта, то Россия вдруг перестает быть главным антагонистом, и не ее место выходит ислам. Более того, с этой точки зрения Москва может восприниматься как союзник. Идея, которую русские стремятся внушить в Америке и Европе, звучит примерно так: “Ничего, если русские захватят своих соседей — нам всё равно нужно, чтобы они были на нашей стороне для борьбы с действительно важными врагами”.
 
Другой целью России является подрывная деятельность и оказание влияния за рубежом посредством идеологии. После большевистского переворота осенью 1917 г. русские опирались на идеологию как на важнейший инструмент внешней политики. В результате падения коммунизма они этой возможности лишились. Видимо, им настолько не хватало этого ресурса, что они решили заменить коммунизм чем-то еще. На этот раз это ультраправый шовинизм в сочетании с недоверчивым отношением к современной демократии и существующему мировому порядку в целом.
 
Одним из элементов этой деятельности является идеологическая пропаганда, которая ведется на русском языке. Она ориентирована как на русскоязычных жителей Америки и Европы, так и на население бывших российских колоний.
 
Возможно, более важным является другой компонент этой работы — налаживание связей с ультраправыми партиями и организациями по всему западному миру и оказание им поддержки. Конечно же русские по-прежнему используют и свои старые связи с радикальными левыми организациями наподобие “Левой партии” Германии, но их основное внимание сосредоточено сейчас на ультраправых. Иногда это даже принимает форму прямой финансовой помощи — как в случае с Национальным фронтом Марин Ле Пен. Москва позиционирует себя в качестве главного союзника ультраправых в борьбе против ислама и, что самое главное, — против политического истеблишмента стран Запада.
 
Кремль стремится к тому, чтобы как минимум подорвать устои западных демократий и ослабить позиции тех политиков, которые готовы противодействовать попыткам России возобновить экспансию. Правда, если бы некоторым ультраправым игрокам удалось выйти за рамки этой повестки дня и фактически взять контроль в одной-двух странах, это еще больше соответствовало бы целям Москвы.
 
По правде говоря, в основе режима Путина никакой идеологии нет. Он представляет собой классическую клептократию, прагматично использующую искаженные элементы мировоззрения Хантингтона, чтобы воспользоваться трудностями Запада и установить связи с западными оппозиционными силами в надежде на то, что те будут препятствовать эффективному сопротивлению геополитическим амбициям Кремля. Россия устанавливает дымовую завесу под видом столкновения цивилизаций, чтобы скрыть свои планы по созданию империи».
 
 
№ 4
Марк Пьерини опубликовал на сайте Московского центра Карнеги прогноз перемен, каких Турции следует ожидать в 2017 г.
 
 
«В июле 2016 г., на следующий день после неудачной попытки военного переворота, президент Турции Реджеп Тайип Эрдоган назвал происшедшее “даром Божьим”, который позволит ему очистить армию и госаппарат от засевших там террористов. Последовавшие чистки действительно оказались колоссальных масштабов. Их жертвами стали не только взбунтовавшиеся офицеры, но и множество оппонентов действующей власти — как реальных, так и мнимых — в местных администрациях, СМИ, школах и университетах, в культуре и бизнесе. Правительство развернуло масштабную кампанию против критиков власти, социальных сетей и так называемых врагов государства. А теперь, после тотальной зачистки, турецкие власти принялись за радикальную перестройку всей государственной системы страны.
 
Напряженная атмосфера после неудавшегося путча и региональные кризисы позволили турецкому руководству ускоренно приступить к обсуждению новой Конституции, по которой президент получит широкие властные полномочия без особых ограничений. Турции, уверяют власти, нужен сильный лидер, которому достаточно сверяться со мнением граждан раз в пять лет. 21 января члены турецкого парламента одобрили проект Конституции, и 2 апреля он будет вынесен на референдум, если Конституционный суд не даст хода жалобе, поданной оппозиционерами.
 
Разгоряченные споры в парламенте, однако, показали, что даже внутри правящей Партии справедливости и развития по этому поводу нет единства. За проект Конституции парламентарии голосовали не тайно, а открыто — очевидно, это произошло под давлением руководства ПСР. Фракция прокурдской Демократической партии народов воздержалась от голосования в знак протеста — многие депутаты от этой партии находятся под стражей и ожидают суда. Но теперь только референдум может остановить переход Турции к системе единоличного правления.
 
По новой Конституции, система управления страной радикально изменится. Пост премьер-министра упраздняется, президент будет назначать вице-президентов и министров, а его указы получат силу законов. Глава государства сможет совмещать эту должность с постом лидера правящей партии и, таким образом, будет решать, кто из ее членов заслуживает права баллотироваться в парламент. Президент также усилит контроль над Высшим советом судей и прокуроров — органом, ответственным за назначения в судебной власти. Четыре члена совета будут напрямую назначаться главой государства, еще семь — избираться парламентом, а заместитель министра юстиции будет входить в состав совета по должности.
По новой Конституции, президентские и парламентские выборы будут проходить одновременно, раз в пять лет. В результате всё внимание будет приковано к президентской кампании, что еще больше снизит значимость парламента. Кроме того, парламент лишится права направлять депутатские запросы в правительство, и кабинет перестанет быть подотчетным парламентариям.
 
Логику этой системы Эрдоган начал озвучивать уже после президентских выборов 2014 г.: раз президент впервые в истории страны напрямую избран большинством голосов избирателей, его политика полностью легитимна и не должна оспариваться законодательной или судебной властью, не говоря уже о гражданском обществе или каких-то других силах. Турецкие власти уверяли, что пришло время адаптировать Конституцию страны к новой политической реальности.
 
Если новая Конституция будет одобрена, Эрдоган не только получит в свое распоряжение все имеющиеся рычаги власти, но и сможет навязать стране консервативный религиозный строй, отражающий взгляды примерно половины населения Турции. Религиозные консерваторы, считающие, что с 1923 г. страна находится под гнетом кемализма, теперь направят общество в нужную им сторону. И сделают это вопреки тому, что на парламентских выборах в июне 2015 г. избиратели подали иной сигнал: тогда большинство отвергло политику президента и проголосовало за другие партии.
 
Если Эрдоган добьется своей цели, он, по сути, разрушит основы светской республики, провозглашенной в 1923 г. Кемалем Ататюрком. Тогда Турция стала ориентироваться на западные правовые и культурные стандарты, изменились даже имена граждан и алфавит. Отход от принятой тогда системы приведет к непредсказуемым последствиям в политической и социально-экономической жизни Турции.
 
В 2017 г.Эрдогана ждет несколько испытаний. Ситуация в сфере безопасности и в экономике плачевная, силовые структуры — в тяжелом кризисе, а зарубежных союзников у нынешней власти осталось немного. В таких условиях Эрдогану будет непросто достигнуть сразу двух своих главных целей: перейти к религиозно-консервативному устройству общества и единоличному правлению.
 
Для этого турецкому лидеру, вероятно, придется продолжить объяснять все проблемы страны теориями внутренних и внешних заговоров, еще сильнее давить на либеральную часть турецкого общества, отказаться от перспективы мирного сосуществования с курдами и силой продавить новую Конституцию на референдуме. Это едва ли обещает Турции мирное будущее, хотя, по мнению некоторых наблюдателей, после январского голосования в парламенте оппозиция настроена, скорее, капитулировать, чем сражаться дальше.
 
Евросоюз и США понимают, что после референдума Турция, возможно, перестанет быть их партнером и страной, уважающей этническое, социальное и религиозное разнообразие. Укрепление авторитарного режима противоречит членству в НАТО и Совете Европы и поставит крест на идее вступления Турции в ЕС. Быстрее всего негативные последствия проявятся в области экономики.
 
Некоторые эксперты полагают, что раскол между Турцией и Западом в действительности обрадует европейских лидеров: те, мол, давно мечтают ограничить свои отношения с Эрдоганом вопросами торговли, борьбы с терроризмом и проблемой беженцев.
 
В свою очередь, турецкий президент с облегчением перестанет думать о европейских нормах, внедрение которых в ходе дальнейшей евроинтеграции ограничило бы его власть. Если расчет и вправду таков, то обе стороны вскоре убедятся, что негативные последствия развода с лихвой перекроют эти выгоды.
 
На гражданах Турции сейчас лежит огромная историческая ответственность. На апрельском референдуме будет принято самое важное решение в истории Турции со времен провозглашения Турецкой республики в 1923 г.».
 
 
 
№ 5
Что такое ИГИЛ на самом деле? На этот вопрос дала развернутый ответ на сайте украинского независимого новостного портала «UINP» Ольга Филатова, опираясь в основном на труд Грэма Вуда «Путь чужаков».
 
 
«Когда адепты ИГИЛ заявляют, что они — самые верные последователи ислама, и готовят бойню для недостаточно правоверных мусульман, они на самом деле показывают себя интеллектуальными наследниками не самого пророка Мухаммеда, а одной раннеисламской группировки, известной под названием хариджитов. В своей новой книге “Путь чужаков” Грэм Вуд задается вопросом, является ли эта группировка убийц действительно исламской. В феврале прошлого года, как раз в те дни, когда президент США Барак Обама собирался открывать у себя в стране встречу на высшем уровне, посвященную борьбе с насильственными действиями экстремистов, Грэм Вуд, сотрудник журнала “The Atlantic”, опубликовал статью, которая спровоцировала подлинный взрыв в дискуссии об ИГИЛ. Текст, называвшийся “Чего хочет ИГИЛ на самом деле”, вышел после серии террористических актов в Оттаве, Париже, Копенгагене и Сиднее. К тому же напуганная общественность была потрясена фотографиями, на которых Исламское государство представало осуществившейся антиутопией, и видеоклипами, в которых одетые в черное убийцы посреди пустыни держали ножи возле горла беззащитных американцев. В статье Вуда на вопросы, связанные с ИГИЛ, давался ответ, исходивший из обманчиво простой посылки: “Реальность, — писал Вуд, — такова, что Исламское государство является исламским. Очень исламским”. Этот текст вызвал бурю.
Десятки комментаторов выступили с опровержениями доводов автора. Сама статья представляла собой взвешенный и компетентный ответ Обаме, который изо всех сил старался делегитимизировать ИГИЛ, называя его неисламским. Вуд разыскал некоторых наиболее ярых пропагандистов и полемистов, пишущих на Западе об ИГИЛ, и показал, что они вовсе не дурачки (хотя, конечно, доля карикатурности в них есть), и они приводили убедительные объяснения, почему только Исламское государство имеет законное право управлять мусульманским миром. Свои утверждения они обосновывали экскурсами вглубь истории ислама и обильно уснащали их ссылками на славные времена пророка Мухаммеда и первых четырех халифов. Эти радикалы верили в грядущую апокалиптическую войну с Западом, которая была предсказана в хадисах — изречениях и деяниях Пророка, записанных два столетия спустя после его смерти.
 
Саммит Обамы внезапно оказался омрачен теми самыми людьми, которые, как он утверждал, были ненастоящими мусульманами.
 
У Обамы, конечно, были веские причины, чтобы критиковать ИГИЛ как злокачественное перерождение ислама. Он не хотел признавать за ИГИЛ легитимность, которой эта группировка так отчаянно жаждала, но и не хотел оттолкнуть подавляющее большинство мусульман, питавших к ИГИЛ такое же отвращение, как и все остальные. Однако утверждение Обамы о том, что Исламское государство не является исламским, было не совсем точным. ИГИЛ — такая же исламская организация, как и любая другая мусульманская секта. Люди в ИГИЛ — по крайней мере те, кто принимают его заявления всерьез и приехал в Сирию не ради того, чтобы покататься на танке по пустыне, — делают заявления, которые, несомненно, проистекают из недр исламской традиции и изобилуют ссылками на ее священные тексты.
 
У этих людей есть воображаемое славное прошлое, и они — как и все религиозные культы — с вожделением смотрят в обетованное утопическое будущее.
 
Фанаты ИГИЛ и восходящие звезды социальных медиа спорят о прецеденте, о юриспруденции, о теологии, об истории и политической экономии. Это не исламские темы? ИГИЛ могло бы разглагольствовать об исламе до конца времен. ИГИЛ делает относительно самого себя серьезные заявления, и эти заявления надо оспаривать и опровергать в рамках той же системы рассуждения, в которой они выдвинуты. Чтобы помочь нам лучше понять эту систему, Вуд расширил свою статью и превратил ее в книгу под названием “Путь чужаков: встречи с Исламским государством”.
 
Главный вопрос в этой книге всё тот же: является ли Исламское государство исламским? Однако это затемняет более фундаментальный вопрос — тот, который, как представляется, лежит в основе страха, испытываемого немусульманским миром перед этой великой религией: что такое ислам? Название книги Вуда отсылает к хадису, который любят цитировать те, кто симпатизируют ИГИЛ: “Посланник Аллаха, мир ему и благословение, сказал: "Ислам пришел чуждым и возвратится чуждым, как начался. Блаженны же те, кого считают чуждыми"”.
 
Сторонники Исламского государства — те, кто, как “Аль-Каида”, происходят из салафистской секты суннитского ислама, — гордятся своим статусом меньшинства и рассматривают его как доказательство того, что упрямое безнравственное мусульманское большинство было сбито с пути истинного современными потачками человеческой слабости, такими как демократия и права человека. На первой странице книги приведена иллюстрация, изображающая то, как ИГИЛ видит человечество: с одной стороны — мусульмане, которые присягнули на верность самопровозглашенному халифу Исламского государства Абу Бакру аль-Багдади; с другой — отступники, в их числе те мусульмане, которые поддерживают демократию и светскую власть, а также шииты и неверные, включая индуистов, езидов и светских гуманистов. Сторонники ИГИЛ имеют в виду именно то, что говорят, и это видно во всех интервью, которые представлены в книге Вуда. Внешняя политика США, политика силы, проводимая партией “Баас”, постколониальные обиды — всё это не может не учитываться в любом анализе ИГИЛ, но роль религии нельзя преуменьшать.
 
“Религия имеет глубокое значение для подавляющего большинства тех, кто приехал, чтобы сражаться”, — отмечает Вуд. Он отправляется со своими читателями в путешествие по всему миру, в ходе которого они знакомятся с ярыми поклонниками ИГИЛ. В Лондоне мы встречаемся с Анджемом Чудхари — британским адвокатом, который превратился в крикуна, упорно повторяющего свои экстремистские взгляды в передаче Шона Хэннити “Fox News Show”. В Каире нас ждет встреча с Хешамом — фундаменталистом, который, как одержимый, пытается обратить Вуда в ислам. В Мельбурне его собеседник — Муса Серантонио, пропагандист, написавший массу текстов в поддержку ИГИЛ.
 
Свидетельством искренности тех сторонников Исламского государства, чьи портреты приведены в книге Вуда, является то, что как минимум двое из них в настоящее время сидят в тюрьме».
 
«Работая в жанре повествовательной журналистики, Вуд избегает распространенных ошибок западных авторов, пишущих об исламе. Он не антрополог, спешащий изучать примитивных туземцев в их естественной среде обитания, и не ориенталист, преломляющий «Восток» через призму Запада. Нет, Вуд хочет узнать этих людей, побывать в их шкуре, понять, как они видят мир.
 
В отличие от большинства журналистов, пишущих сегодня об исламе, он не занимает ничью сторону и не протаскивает тайком ничьи скрытые интересы. Но некоторые из собеседников Вуда выглядят не серьезными интеллектуалами, а скорее, страдающими навязчивой идеей адептами воинствующего культа, они напоминают преданных проповедников Айн Рэнд, пришедших в колледж, судорожно сжимая в руках томики “Источника”. Взять хотя бы Мусу Серантонио. Вуд нашел его через “несколько твитов, постов в Фейсбуке и видеоклипов, распространяемых сторонниками Исламского государства”. Вскоре стало очевидно, что благодаря своим проповедям этот новообращенный “приобрел буквально культовый статус”. Опираясь на собственную интерпретацию суннитского закона, Муса утверждает, что только “физически неповрежденный” мусульманин-мужчина из племени пророка Мухаммеда — курайшит — имеет право стать халифом.
 
Поскольку Муса следует той традиции в исламе, которая гласит, что даже куска дороги было бы достаточно в качестве территории для халифата, он вылетает на Филиппины, чтобы там искать физически неповрежденного мужчину-курайшита, который возглавит мусульманский мир. Всё это выглядело бы милым донкихотским романтизмом и наивностью, если бы не было так тревожно. Неофиты хорошо представлены в вудовском собрании тяжелых случаев. Фамилии этих “заново рожденных” мусульман — Серантонио, Джорджелас и Пошиоус. В изданном в 2009 г. джихадистском руководстве по вербовке, которое цитирует Вуд, приведены оценки вероятности обращения людей в салафизм или джихадизм.
 
Неудивительно, что для нерелигиозных людей такая вероятность оказывается выше всего, а ниже всего — для глубоко религиозных людей, включая тех, кто наизусть помнит весь Коран. Кроме того, завербованных и новообращенных преднамеренно ограждали от знакомства с другими направлениями исламской мысли, начиная от рационализма и кончая мистицизмом: если бы они узнали, что в рамках исламской традиции существует разнообразие, это вредно сказалось бы на эффективности призыва к борьбе за чистоту веры. “Исламское государство паразитировало на постоянном самообвинении людей, на напоминании им о том, что никто из живущих не безгрешен и что у каждой души есть свой собственный враг внутри, — пишет Вуд. — ИГИЛ ковало свое оружие из этого фанатичного чувства стыда, объявив, что джихад — единственный способ получить отпущение грехов. Чем более виноватым чувствует себя человек — тем лучше, ибо тем больше у него на совести грехов, от которых надо избавиться. Страх завербованного усиливается, его потребность в отпущении грехов становится более настоятельной с каждым ударом пульса”. Выбирать уязвимых, наивных, неопытных, молодых — такова стратегия вербовки в ИГИЛ.
 
Люди, которые словом или делом заявляют о своем вступлении в его ряды, явно стремятся стать частью чего-то большего, чем они сами, и они находят это в милленаристской интерпретации религии. Для этих смятенных людей ислам — не опиум для народа, а эйфорический, деформирующий реальность и в конечном счете уничтожающий личность психоделический препарат.
 
Но у рвения и фанатизма адептов ИГИЛ обнаруживается интеллектуальная родословная, которую Вуд возводит к эрудиту и иконоборцу XIII в., известному под именем Ибн Таймия, и к его жившему в XVII в. Его ученик Ибн Абд аль-Ваххабу, который популяризировал идею, что мусульмане имеют право объявлять вероотступниками других мусульман и убивать их, если те грешат. Несмотря на неоднократные заявления ИГИЛ, что его не интересуют учения, возникшие позже VII в., идеологи Исламского государства любят цитировать Ибн Таймию и Ваххаба. Когда адепты ИГИЛ заявляют, что они — самые верные последователи ислама и готовят бойню для недостаточно правоверных мусульман, они на самом деле показывают себя интеллектуальными наследниками не самого пророка Мухаммеда, а одной раннеисламской группировки, известной под названием хариджитов. Это была мятежная секта (ее название переводится как «отколовшиеся» или «отошедшие»), она откололась от мусульманства на раннем этапе, и ее члены убивали своих якобы грешных братьев по вере.
 
Когда халиф Али согласился принять такую форму арбитража, которая хариджитам показалась нечестивой, воинствующий хариджит убил Али во время молитвы. Вы только представьте себе эту наглость: убить кузена и кровного родственника Пророка — и оправдывать это ссылками на ислам! Вуд отмечает, что последователи ИГИЛ ненавидят, когда их называют хариджитами. Это оскорбление, которое бьет этих неуверенных в себе боевиков по самому больному месту: под сомнение ставится легитимность их утверждений. Сам Мухаммед предупреждал об этих современных обитающих в пустыне хариджитах: “Появятся… люди со стороны востока, которые будут читать Коран, но он не будет опускаться ниже их глоток!”
На самом деле Коран даже не вышел за пределы их черепов. Никто не может быть святее ИГИЛ, потому что ИГИЛ превратило несогласие в тягчайшее уголовное преступление, караемое смертью. Они мятежно оторвались от остального исламского мира — точно так же, как это сделали хариджиты. Если кто-то и заинтересован в поражении и ликвидации ИГИЛ — как в интеллектуальной сфере, так и на поле боя, — то это остальные мусульмане. Тем не менее, ИГИЛ утверждает, что просто выполняет Закон Божий, возвращая ислам во времена салафов — самых ранних мусульман.
 
Они останавливают часы в VII в. Всё остальное — от Руми до мистического направления в исламе под названием суфизм — отсекается. Бóльшая часть проблемы заключается в том, что простота идеи ислама, содержащейся в Коране, затмевается тем, как вели себя ранние мусульмане. Сторонники ИГИЛ и прочие салафиты, а на самом деле и огромное множество мусульман вообще, почитают Мухаммеда и первых четырех халифов до степени, граничащей с обожествлением: они убеждены, что Мухаммеду и его сподвижникам следует, не раздумывая, подражать и что они, по сути дела, непогрешимы. При таком искажении истории и обожествлении Пророка забывается, что Мухаммед и его сподвижники были не святыми, а уж тем более не ангелами; они были несовершенными смертными людьми, подверженными ошибкам.
 
В самóм Коране Мухаммед не предстает безупречным: в его адрес в Писании высказан упрек за то, что он проповедует богатому человеку, не обращая внимания на слепого. Возможно, Мухаммед достоин большого почтения, потому что он считается божьим посланником. Но четыре халифа, последовавшие за ним, были отнюдь не безупречны. Второй халиф, Омар, не поддерживал обращение в ислам, потому что не хотел, чтобы персы загрязняли религию арабов. Согласно учению шиитов, Омар был недостойным человеком, напавшим на дочь Пророка (и жену Али), в результате чего у нее случился выкидыш.
 
Его преемник Усман был коррумпированным аристократом, который присвоил себе грандиозный титул «заместителя Бога». Оба были убиты. ИГИЛ и слишком многие мусульмане возводят этих людей в область святости, а тем самым выводят их из области дискуссии или несогласия. Если рассуждать логически до конца, те, кто поклоняются другим людям, совершают идолопоклонство. ИГИЛ поклоняется Слову (Коран), Духу (Богу) и Плоти (Мухаммеду, его сподвижникам, его прямым потомкам, а также Абу Бакру аль-Багдади), а это в ужасающей степени напоминает Троицу.
 
Тем самым, ИГИЛ впадает в грех многобожия — тягчайший грех в исламе, причем это тот самый грех, который, как говорят салафиты, совершают все остальные мусульмане. ИГИЛ счел бы это кощунственными разговорами, но это не ново. Почти столетие назад, в 1925 г., египетский ученый и правовед Разик из Аль-Азхара — знаменитого центра суннитской учености — опубликовал книгу «Ислам и основы политической власти». В ней Разик аргументированно утверждал, что ислам не должен играть никакой формальной роли в политике, что в Коране не упоминается халифат и что в силу уникальной роли Мухаммеда как посланника та политическая роль, которую он играл, прекратилась, когда он скончался: “Ни один из ученых, утверждавших, что назначение халифа было религиозным долгом, не мог обосновать этот тезис стихом из Корана. <…> История не дает нам ни одного примера халифа, чей образ не был бы связан со страхом, возбуждаемым жестокими силами, окружающими его. <…>
 
Халифат всегда был и до сих пор остается катастрофой для ислама и мусульман. Он всегда был постоянным источником зла и коррупции». Этого Вуд не касается, но лишь потому, что его книга об ИГИЛ, а не об исламе. Часто забывают, что ислам — это живая традиция, четырнадцать веков развития и споров, поэзии и полемики. Каждый тезис, который выдвигают исламисты и джихадисты, оспаривается внутри самого же ислама.
 
С момента смерти Мухаммеда было бесчисленное множество правовых споров и несметное количество сект; расцвет поэзии, музыки, мистики, искусства и математики; синкретическое смешение исламской традиции с цивилизациями в Турции, Персии, Испании, на Балканах и в Индии. В целом, ислам — это про то, как мусульмане понимают сами себя, а не как джихадисты понимают мусульман. Эта религия неоднозначна, емка и противоречива. Она включает в себя различные множества. Западному обывателю ислам, конечно, представляется совершенно иным.
 
Еще бы, ведь 62% американцев лично не знакомы ни с одним мусульманином. Подумайте, что это означает: более половины жителей страны знает мусульман только по тому, что они видят в телевизоре. Но в телевизоре они видят не людей со сложными, многослойными идентичностями, а чудовищ: по CNN — джихадистов, в сериале “Родина” — людей, готовящихся стать террористами-смертниками, в «Однажды ночью» — убийц. Стереотипы о мусульманах ближе к антисемитским, чем любые другие: хитрые приверженцы авторитарной веры, живут в подполье, вооружены, имеют секретную миссию разрушить весь мир и навязывать всем свои ценности. Вот это и есть ислам? Пуританская инструкция по подрывной работе? Или ислам — это то, как видят себя большинство мусульман (которых в мире 1,7 млрд) и как они мирно занимаются своими делами? Или ислам — это поэзия Хафиза (“O, виночерпий дивный, поднеси к губам моим ты новорожденную чашу”)? Или ислам — это религиозные диспуты при дворе Акбара, императора Моголов? Или ислам — это трансцендентные стихи суфийского мистика Булле Шаха, который сказал: “Я свободен; мой ум свободен”? Или ислам — это Коран в переводе Мухаммеда Асада, эрудита, посвятившего священную книгу мусульман “людям, которые размышляют”? Или ислам — это менталитет террориста-смертника, надевающего свой жилет? Или ислам — это дух 15-летнего школьника, который прыгнул на приближавшегося террориста-смертника, прежде чем тот смог ворваться в его школу, и тем спас жизни своих любимых одноклассников? <…>
 
Человек, которому предстоит стать советником Трампа по национальной безопасности, считает, что Америка ведет войну с исламом, а тот, кто станет его главным советником, считает, что Запад находится в состоянии столкновении цивилизаций. На Ближнем Востоке мусульманам приходится строить жизнь в странах, которые на протяжении нескольких поколений лишали их всех жизненных шансов, и при этом смотреть, чтобы их детей не поубивали. В Азии мусульмане тщетно ищут лидеров, которые в самом деле могли бы развивать экономику своих стран, а не набивать собственные желудки. В Америке мусульмане вынуждены осуждать терроризм в то время, как на них самих по ассоциации навешивают ярлык террористов. Темные ветры грозят усугубить и без того ужасный шторм. Трагедия ислама в том, что борьбы между суннитами и шиитами, как и войны между обычными мусульманами и Исламским государством, можно было бы избежать, если самые первые мусульмане, которых мы обожествляем, не были настолько эгоистичны и властолюбивы.
 
Когда больной Мухаммед лежал на смертном одре и приближался его последний час, Пророк ислама попросил своих сподвижников принести письменные принадлежности, чтобы он мог сделать заявление.
 
Это был редкий случай, когда автор Корана хотел что-то сказать срочно, и его сподвижники подумали, что наконец, после долгих проволочек, Мухаммед собрался назвать преемника и тем самым предотвратить политические столкновения, которые, как все осознавали, были не за горами. Посланник попросил, чтобы его указания были запротоколированы. Но халиф Омар слишком беспокоился о собственных политических амбициях и сказал, что нет необходимости в таком заявлении. Письменные принадлежности так и не принесли, преемник так и не был назван, последние руководящие указания Мухаммеда так и не были записаны. Вскоре после этого Пророк испустил последний вздох и скончался, как любой другой смертный. Его последние слова, согласно одному из преданий, были: “О, Боже, сжалься над теми, кто идет мне на смену”.
 
 
№ 6
Али Гандур, научный сотрудник и аспирант Центра исламской теологии Университета Мюнстер, посвятил свою статью, опубликованную в гамбургской ежедневной газете «Die Zeit», теме эротической культуры в исламе.
 
 
 
«“Самое совершенное богопознание происходит во время полового акта”, — писал один ученый из Андалусии в XIII в. А в XVII в. индийский ученый писал: “Я узрел божье присутствие в теле женщины”. Обе фразы принадлежат двум влиятельным мусульманским богословам. Трудно представить, чтобы нечто подобное озвучивали современные философы.
Ничто так четко не иллюстрирует радикальных изменений в мусульманском мировоззрении за последние 200 лет, как тема секса и эротики. Ведь до XIX в. в мусульманском мире процветала живая эротическая культура, нашедшая свое отражение в поэзии, рассказах или различных справочниках.
 
В то время как невозможно представить, что какой-нибудь знаток толкования Корана напишет эротический роман а-ля “Пятьдесят оттенков серого”, обратившись к досовременным мусульманским традициям, мы найдем множество ученых, помимо богословских трудов, сочинявших эротические произведения. На сегодняшний день многие мусульмане мало знакомы с этим наследием, по большей части сохранившимся в виде рукописей, разбросанных по библиотекам и архивам.
 
Открытое отношение прежних мусульман к эротике неслучайно. Даже в Коране, который мусульмане считают божественной речью, говорится о сексе. Да-да, в Коране эротика и сексуальное наслаждение рассматриваются как нечто положительное. К тому же, есть множество преданий о пророке Мухаммеде, согласно которым он давал советы своим последователям о том, как им и их женам насладиться сексуальными отношениями. Например, он делал акцент на важности предварительных ласк и велел своим соратникам лишь тогда завершать половой акт, когда и женщина испытала оргазм. Придерживаются ли его последователи и сегодня этих пророческих заповедей?
 
Мусульманская традиция изобилует стихами о любви и эротике, повествующих о сексуальном желании в непринужденном ключе.
 
Любовь во всех ее проявлениях, будь то любовь к женщине или же к юноше, воспевается в бесчисленных стихотворениях. Да, вы правильно поняли: гомоэротика была неотъемлемой частью классической поэзии, как арабской, так и персидской. Этих поэтов не приговаривали к смерти, они ни от кого не скрывались. Наоборот, они были знаменитыми литераторами своего времени, которых одни восхваляли, а другие отвергали. Если нынешним мусульманам сказать, что некогда известные правоведы писали гомоэротические стихи, это собьет их с толку. Ведь это не соответствует ни настоящему исламу, каким они его себе представляют, ни тому образу мусульманских ученых и мусульманского досовременного общества, который сформировался у них на сегодняшний день. Они еще сильнее удивятся, если ознакомятся с ярко выраженной эротической литературой, имеющей не меньшее значение, чем индийская эротика. Мы обязаны ей произведениями, сравнимыми с “Кама-сутрой”.
 
Неслучайно французский философ Мишель Фуко причислял мусульманские цивилизации к тем, что знают толк в эротическом искусстве. Однако, вопрос в том, куда подевалось это искусство? Где сегодня те мусульманские ученые и поэты, что свободно пишут об эротике, как это делали их досовременные предшественники? Их поиски напрасны.
Чтобы понять это изменение сознания, нужно разобраться в том, что происходило в период с конца XVIII в. до начала XX в. Для большинства мусульманских стран важнейшим событием данного периода стало появление колониальных держав. Эти державы принимали как активное, так и пассивное участие в радикальных преобразованиях.
 
Одним из таких преобразований была индустриализация. Она стала важным фактором реструктуризации устройства существовавших в то время социумов. Рационализация добычи сырья и его дальнейшая переработка в колониях послужили причиной образования в метрополиях новых рынков труда. Пользуясь новыми транспортными средствами и надеясь на общественный подъем, сельское население массово перемещалось в города. Это повлекло за собой постепенную демографическую реструктуризацию: некогда сельское население теперь уже составляло большинство городских жителей. Эти люди, что справедливо и для нашего времени, отличались от городского класса более низким уровнем образования и более консервативными взглядами. В результате многое из прежнего открытого отношения к эротике и сексуальности было утрачено».
 
«Сельские жители переезжали в города не для того, чтобы приобщаться к культуре, а для того, чтобы работать. Даже если бы они захотели, то по большей части всё равно ничего не добились бы, поскольку колониальные державы маргинализировали и частично разрушили классические образовательные структуры. Классические структуры заменили новыми образовательными системами, которые вплоть до обретения странами независимости были доступны лишь немногочисленным кругам элиты. Там изучали не эротические труды, к примеру, имама ас-Суюти или непристойные произведения арабских поэтов X в., а ценности и понятия, присущие викторианской чопорности.
 
Наступило новое время. А вместе с ним пришли нетерпимость к многозначности и поиск определенности. Тем самым от наследия мусульманской цивилизации просто отказались. А то, что соответствовало рациональности того времени, сохранили. Всё, что ей противоречило, поносили и, как в случае с эротической традицией, объявляли извращением».
«Порядок, унаследованный от колониальных правителей, нашел свое продолжение в современных национальных государствах, сформировавшихся в  XX в. Отныне мусульманские общественные структуры формировались в рамках государственного строя, что до сих пор было им незнакомо. Некоторые страны отличались враждебным отношением к религии. Характерным примером служат первые десятилетия существования Турецкой республики, упразднившей многие старинные структурные образования Османской империи. Однако лево-националистические режимы во многих арабских странах также способствовали подавлению классического понимания ислама.
 
В ответ на диктатуру этих государств возникло то, что сегодня мы называем исламизмом. Исламизм, притворяющийся подлинной версией ислама, по сути, является воплощением того, каким мог бы быть современный ислам. Ведь то, что делали теоретики исламизма, ничем не отличалось от того, что делали идеологи левого или правого крыла: в центр мировоззрения они ставили идею, а не человека.
 
Образ мыслей мусульман XIX в. отличался тем, что ряд идей, то есть истин, могли существовать параллельно. По словам исламоведа Томаса Бауэра, благодаря терпимости к многозначности, определявшей образ мыслей мусульман того времени, не только теологические рассуждения отличались определенным разнообразием, но и образ жизни и мышления. Именно эти аспекты в идеологизированной форме ислама позже были поставлены под сомнение.
 
Мусульманские идеологи верят лишь в единственно верное толкование ислама, которое они превращают в абсолютную идею, вокруг которой должно вращаться общество. Прикрываясь этой идеологией, по сей день попирают наследие мусульманской цивилизации, не в последнюю очередь этим занимаются и террористические группировки, такие как Исламское государство, исповедующие, быть может, самые извращенные формы этой идеологизации».
 
«Еще одним постколониальным феноменом является слияние религии и современного государства. Этот феномен повел за собой ранее неведомую институционализцию ислама. На протяжении столетий мусульманская традиция не знала никакой клерикальной опеки. Но сегодня в таких странах, как Саудовская Аравия или Иран, сформировались отношения между религией и властью, характерные для христианского Средневековья. Так, арабские или иранские ученые имеют в своих руках как законодательную, так и исполнительную и судебную власть, которой они нередко злоупотребляют.
 
Например, запрещая эротику и любые обсуждения на данную тему, они стремятся обслужить определенный круг клиентов, чтобы предстать в качестве истинного “исламского государства”. Даже открытые обсуждения сексуальности они объявили абсолютным табу. Однако именно эту “абсолютность” халифы, правившие в Багдаде в период между 8-м и 10-м столетиями, подвергали сомнению, и не только в отношении обсуждения эротики и хвастовства знаменитых поэтов, воспевавших гомоэротику, — у некоторых халифов у самих были любовники мужского пола».
 
«Отношение к исламу как к идеологии, с помощью которой можно управлять современным государством, привело к кастрации цивилизационной стороны ислама. Такой ученый, как аль-Набулси (ум. 1731), в современной Саудовской Аравии или в Иране не смог бы опубликовать свою книгу под названием “Благородное предназначение любви”.
В этой книге он обосновал восхищение красотой мужчины как с нормативной, так и с мистической точки зрения. Причем речь идет не о гомосексуальном половом акте, а об однополой платонической любви и привязанности. Что для аль-Набулси было богословием, для современных мулл — либеральная ересь. Проклиная всё то, что они прозвали западным и дистанцируясь от этого, эти люди отрекаются от собственных традиций.
 
Таким образом, можно сделать следующий вывод: табуирование эротики в мусульманских странах и во многих мусульманских обществах на Западе проистекает из отказа от собственных традиций. То, что сегодня называют традиционным, на самом деле представляет собой набор искажений, которые можно понять, лишь разобравшись в изменениях, произошедших за два последних столетия».
 
«В ходе обсуждения моей книги “Наслаждение и благосклонность” с мусульманами на Западе я несколько раз слышал от них, что они не делают из этой темы табу и что это проблема существует лишь в мусульманских странах. Чтобы обосновать свое мнение, они упоминают о том, что половое воспитание совершенно спокойно включают в уроки религии. Помимо того, что это воспитание по-прежнему не имеет серьезного значения, такое отношение к данной теме — это именно то, что я понимаю под табуированием. Ведь, говоря о сексе и эротике, мы имеем в виду не только нормативные и медицинские обсуждения. Это именно то, что Фуко критикует как дискурс о сексе, носящий научный 6характер, окрестив его “Scientia sexualis”.
Табуирование здесь явно имеет место и оно черпает свои силы из структур власти, начинающихся в семье и заканчивающихся в государственных учреждениях. Когда речь идет об эротике, то подразумевается не только секс, но и определенная эстетика, а также искусство говорить о ней и наслаждаться ею. На уроках этому не научат, а овладеть этим искусством можно лишь в том случае, если оно снова станет частью мусульманской культуры, которая на данный момент страдает от мании контроля и злоупотребления религией.
 
И романтизация прошлого в качестве решения здесь не подойдет. Как и идеологизация религии. Решением может стать развитие идей досовременного мусульманского общества с целью исправления различных отклонений от традиций за последние два столетия без отказа от истории и современности».
 
 
 
№ 7
«Лоскутное одеяло кавказской любви» — таково название статьи Ирины Костериной, опубликованной ею на британском сайте «Open Democracy».
 
 
«Романтические отношения на Кавказе у многих людей старшего поколения ассоциируется с фильмом “Кавказская пленница”: с бурными страстями, красивыми традициями и обычаями. У молодого поколения — с громкими историями о нарушении прав женщин типа “свадьбы века”, с судебными делами о похищении женщин и “убийствах чести”.
Поколенческие различия в гендерных отношениях и установках очевидны и на самом Северном Кавказе. В старшем поколении были распространены “договорные свадьбы”, когда молодые не видели друг друга до самого дня свадьбы, а о женитьбе договаривались их родственники.
 
Многие из тех, с кем я беседовала на Кавказе, рассказывают такие истории о свадьбе родителей с юмором. Например, Мухаммед из Ингушетии вспоминает рассказ своего отца, который однажды, возвращаясь с работы в поле, встретил по дороге своих приятелей, которые сообщили ему, что его родственники нашли ему невесту и у него уже назначена свадьба. Юноша был немного взволнован: кто эта девушка, понравится ли она ему? Однако, придя домой, он узнал, что это хорошо знакомая ему соседка, и очень обрадовался. Нравилась ли отцу эта девушка, Мухаммед спросить не удосужился.
 
У современного молодого поколения такие истории случаются редко. Молодые предпочитают сами выбирать себе супругов по любви. Но и здесь есть свои исключения, особенно со стороны юношей, которые полагают, что лучше доверить такое ответственное дело, как выбор жены, маме или тете».
 
«Тема романтических отношений и любви всегда существовала на Северном Кавказе. У всех народов есть свои красивые легенды о местных “ромео и джульетте”, во многих семьях есть свои истории о знакомстве и отношениях прабабушек и дедушек. Правда, иногда это истории про запретную и не сложившуюся любовь, про запрет на брак со стороны родителей, разлуку или вынужденный разрыв с родственниками (что часто происходило, если девушка или юноша находили вторую половину другой национальности или религии). И действительно, слушая эти рассказы, кажется, что смотришь турецкий сериал, где бушуют страсти, льются слезы, джигиты скачут на конях, а женщины тоскуют вечерами под тутовым деревом.
 
При этом в реальной повседневности у многих народов сохраняется негласный (а иногда и закрепленный адатами — местными кодексами поведения) запрет на публичное проявление чувств и эмоций. Особенно это касается поведения мужчин. На людях им не подобает демонстрировать любовь не только к своей жене, но даже и к детям. Считается, что эмоциональность — это исключительно женская черта. Такими же правилами регламентируются и другие сферы отношений между мужчинами и женщинами — ухаживание, знакомство, свидания, сватовство и поведение на собственной свадьбе.
 
Детально разработанная ритуальная система сложилась на Кавказе еще задолго до революции и просуществовала в течение всей советской эры. Она определяла, как должны происходить свидания, задавала расстояние, на которое мужчина может приближаться к женщине, и предписывала, в том числе, наличие на свадьбах отдельных столов (а то и комнат) для мужчин и для женщин. В последние два десятилетия с крушением экономики и непрекращающимися вооруженными конфликтами в кавказских республиках роль этих правил существенно ослабла, уступив место либо исламской этике, либо светским ценностям.
 
Сейчас гендерные отношения на Кавказе представляют собой лоскутное одеяло, состоящее из разных, не всегда совместимых кусочков: традиционные представления и жесткие требования доисламских ритуалов могут сосуществовать с европейскими практиками; нарочито далекие физические расстояния на свидании органично уживаются с вотсап-флиртом».
«Мечты о “европейской” романтике в большей степени распространены среди девушек. Они ожидают красивых любовных историй, галантности, внимания, подарков и цветов. Большую роль в формировании новых представлений о том, какие бывают отношения, сыграли зарубежные сериалы: в 90-е годы это были мексиканские мыльные оперы, затем индийские фильмы и, наконец, турецкие сериалы.
 
Мужчины же лишь смеются над этими ожиданиями, а при звуках громко включенного сериала, закатывают глаза и спешат скрыться во двор, где можно постоять и поговорить в мужской компании. Кодекс кавказской маскулинности не предполагает лишней сентиментальности, и даже искренне влюбленные юноши боятся показаться слишком чувствительными. Некоторые признаются, что не понимают и не знают, что нужно этим загадочным существам — женщинам — предпочитая безрассудной любви прагматику отношений. Поэтому и просят женщин-родственниц подыскать им подходящую жену, понимая под этим девушку из хорошей семьи, хозяйственную, с безупречной репутацией.
 
Один приятель из Дагестана в разговоре признался, что всерьез озабочен поиском подходящей супруги, потому что жениться уже пора по возрасту, да и хочется семейного уюта и заботливой жены. Я возразила, отметив, что не все девушки горят желанием стоять у плиты и быть домохозяйками, и рассказала, что мой муж вполне самостоятельно гладит себе рубашки, да и готовит себе сам, потому что он любит мясо, а я — овощи; и что вообще я часто в командировках, так что весь дом — на нем.
 
По мере моего рассказа лицо собеседника приобретало всё более ошарашенный вид, и я почувствовала, как с его губ был готов сорваться искренний вопрос: “Так зачем же он вообще на тебе женился?!” Пришлось мне нахваливать себя и убеждать его, что муж меня любит не за хозяйственность, а потому что я красивая и умная. Приятеля, впрочем, это не впечатлило. Оно и понятно — красота пройдет, а хинкал всегда на столе нужен!
 
Прагматизм кавказских мужчин заключается не только в том, что они заводят жену почти исключительно для рождения детей и ведения хозяйства. На мой вопрос о том, какой жест в отношениях они считают самым романтичным, некоторые собеседники решительно заявляли, что очень романтично украсть понравившуюся девушку. Но вовсе не незнакомку, прискакав за ней на белом коне и завернув ее в парчовый ковер.
 
Кражи всё чаще происходят по договоренности, и это — альтернатива дорогостоящей свадьбе. Юноша с девушкой договариваются, когда и куда он заедет за ней на “ладе-приоре” со своим друзьями. На ютубе есть сотни таких видео, где приехавшие к университету на машине юноши хватают девушку, запихивают ее на заднее сиденье машины, она кричит и притворно сопротивляется. После чего родителям невесты объявляется, что девушка находится у них, и если сама девушка подтверждает, что согласна остаться, все расходятся с миром. На этом семьи экономят пару миллионов рублей, которые полагается тратить на роскошную свадьбу с приглашением всех родственников. Конечно, бывают и реальные кражи, когда девушку увозят против ее воли, и тогда уже начинаются проблемы, которые могут привести к многолетней вражде двух семейно-родственных кланов.
 
Самим девушкам история с похищением не очень нравится. Им хочется красивой свадьбы, белого платья, а перед этим — ухаживания, цветов, широких жестов. Но в условиях беспрецедентно высокой безработицы и низких зарплат в кавказских республиках на широкие жесты денег хватает не у многих. Поэтому все чаще девушки открывают для себя новую романтику, где главной ценностью является внимание и забота со стороны любимого человека. “Мне не важны цветы и подарки, — говорит 30-летняя Мадина из Чечни. — А вот принести лекарство, когда я болею, или сказать, "иди, отдохни, я сам займусь домашними делами" — это высшее проявление романтики, которое я хотела бы увидеть со стороны мужа”. А еще несколько девушек считают, что мужчины дарят цветы не искренне, а потому что “надо”, и говорят, что оценили бы такой жест скорее без повода, а не на 8 марта или 14 февраля.
Одним из главных вопросов, который мы задавали собеседникам в ходе нашего исследования, был вопрос о том, чувствуют ли они себя счастливыми. К нашему удивлению он вызывал большое сопротивление и непонимание, особенно у людей старшего возраста. В лучшем случае, мы получали рассеянный, общий ответ: “Ну конечно, у меня же есть семья и дети, что еще нужно?”
 
Значимость семьи в республиках настолько высока, что у неженатого мужчины и незамужней женщины более низкий социальный статус, словно они еще и не начали жить. Поэтому с приближением 25-летия родственники и знакомые всё настойчивее начинают задавать вопрос “Когда уже, когда, когда, когда?” Семья воспринимается как главная ценность и цель в жизни. Особенно жалеют незамужних женщин, сочувственно качают головами. В некоторых республиках долго не выходящая замуж девушка — это еще и обуза для ее брата, который, согласно традиционным нормам, должен отвечать за ее честь, пока не передаст ее в целости и сохранности мужу.
 
У молодых современных девушек эта ситуация начинает вызывать протест. Насмотревшись на не сложившиеся судьбы и разводы старших сестер или других родственниц, они решают получить образование и стать экономически независимыми, прежде чем размышлять о замужестве.
 
В итоге многие девушки решают не выходить замуж совсем, несмотря на сильное давление со стороны родственников и общественное мнение. Есть среди них и те, кто принципиально настроен искать вторую половину за пределами Кавказа, чтобы мужчина разделял эгалитарные принципы в отношениях. Но есть и ровно противоположные тенденции, когда девушки получают высшее образование только потому, что невеста с дипломом имеет больше шансов найти богатого ухажера, а инвестиции в себя подразумевают дорогие наряды и пластические операции по улучшению носа и “накачке” губ.
 
Стремительная урбанизации последних десятилетий привела еще к одной тенденции — разрушению многопоколенной семьи и стремлению молодых жить отдельно. С этим растут и индивидуалистические ценности, автономность, самостоятельность в выстраивании жизненной стратегии. Общественному мнению — грозному орудию социального контроля — все труднее проникать в отдельно взятую квартиру, где живет молодая семья. Следовательно, растет количество разных “гендерных контрактов”, где встречаются и варианты ответственного отцовства, двухкарьерной семьи с приходящей няней».
 
«Мужчины тоже нашли свои лайфхаки для реализации романтических отношений. Если раньше любовь была скорее синонимом благодарности и привязанности или отделялась от семьи и существовала в виде связей на стороне, то с распространением на Кавказе многоженства роль возлюбленной стала отводится второй жене. Женившись по рекомендации родственников и заведя желаемое количество детей, мужчина обнаруживает романтическое влечение к прекрасной молодой девушке.
 
Бывает, что о существовании первой жены она не догадывается вплоть до никаха (исламского бракосочетания). По шариату мужчина может иметь до четырех жен, при условии, что им всем достается одинаковое количество его внимания и материальных благ.
 
Для меня многоженство было одной из самых противоречивых практик, против которых я выступала, аргументируя, что полигамия без полиандрии — это явное неравенство. Но молодые девушки набрасывались на меня, жарко защищая свое право быть второй (хорошо бы любимой) женой. Многие собеседники, в том числе приятельница, которая на тот момент была второй женой и имела от мужчины ребенка, приводили и такой аргумент: “В России мужчины просто заводят любовниц, живут с ними годами, а потом могут бросить без последствий. А шариат защищает вторую жену при разводе”.
 
И всё же, хотя многие девушки говорят, что не прочь стать вторыми женами, участи первых жен никто не завидует. Пока я писала эту статью, моя близкая знакомая столкнулась с тем, что после двух лет брака и рождения ребенка муж поставил ее перед фактом, что завел вторую жену — совсем юную сельскую девочку. Уходить от мужа или нет — это вопрос, на который моей подруге придется ответить самой себе в самое ближайшее время. Наше исследование показало, что наряду с семейным насилием появление еще одной жены является на Кавказе важнейшей причиной разводов. В большинстве случаев первая жена сама разрывает отношения, не желая мириться с новой семьей, и возвращается с детьми в дом родителей. В Чечне история становится еще более драматичной: там есть традиция оставлять детей в семье мужа, и если недовольная внезапным появлением новой жены женщина уходит, то она уходит одна.
 
Сегодня северокавказская любовь и отношения пестрее, чем лоскутное одеяло: традиционные практики и ритуалы вполне мирно сосуществуют с вполне европейскими, романтизм — с прагматизмом, многоженство — с моногамией. Семейные отношения регулируются уже не только (а иногда и не столько) традициями, но и новыми представлениями о любви, уважении и справедливости. Всё чаще встречаются случаи, когда мужчина, несмотря на предписанные традициями правила, встает на сторону женщины, вступается за нее, защищает от нападок со стороны родственников. А молодые мужчины все больше стремятся жениться “по-настоящему”, на любимой девушке, а не потому что время пришло. Как сказала мне 40-летняя Фатима из Дагестана, “люди на Кавказе давно уже могут жить как хотят!” “Главное — чтобы это наружу не выходило”, — добавила она».
 
 
№ 8
Тему современной северокавказской семьи продолжает Юлия Смирнова, корреспондент общенациональной газеты Германии «Die Welt».
 
 
 
«Громкая драматическая музыка раздается в спортивном зале в Грозном. Пестрый свет выхватывает из темноты то ликующую публику, то боксерский ринг. “Ахмад Кадыров”, — выкрикивает нараспев модератор, представляя бойца в красном углу. Тому как раз исполнилось десять лет, его рост 145 сантиметров.
 
Он — сын чеченского президента Рамзана Кадырова. Напротив него стоит другой маленький мальчик, Дамир Шевхушев, он представлен как “Черкес”. Бой начинается, публика свистит.
14 секунд спустя маленький Черкес лежит на полу, поверженный в нокаут. Сын президента в диком восторге прыгает вокруг и бьет кулаками по натянутой вокруг ринга сетке. “Ахмад Кадыров нанес отличный удар в корпус”, — комментирует модератор. Его противник лежит ничком. “Сейчас врачи вновь поставят его на ноги. Ахмад Кадыров задел его печень”. Объявляется победитель. Побежденный Шевхушев смахивает слезы.
 
В этот вечер еще два младших сына президента будут перед публикой биться и побеждать. Отец сидит в публике, благосклонно смотрит и аплодирует. Позже Кадыров опубликовал короткие видеокадры боя в Instagram. Боевой спорт для мужчин здесь развивается на самом высоком уровне. И своих сыновей Кадыров растит как маленьких мачо.
В ноябре тренер детей в качестве подарка поучил Porsche Panamera — будто бы от младших детей. У них самих уже есть автомобили класса “люкс”. Один из сыновей, Адам, на свой восьмой день рождения в прошлом году получил спортивный автомобиль Mercedes SLS AMG камуфляжной раскраски.
 
“Настоящий джигит”, мужественный и ловкий наездник и боец — вот стандартное представление о мужчинах в российском регионе Северный Кавказ. Но в реальности мужчины разрываются между архаичной риторикой и современной действительностью. Они страдают от неосознанных страхов, которые они не имею права высказывать. В семье они применяют силу, а в политике бессильны.
 
В мусульманских республиках совместное проживание всё больше определяется религией, но также и старыми обычаями и мирскими законами, которые противоречат друг другу. Бессилие и неспособность ориентироваться часто выливаются в насилие или в радикализацию.
 
О положении женщин на Северном Кавказе, их бесправности и домашнем насилии много известно, а об аналогичных проблемах мужчин — мало. Это заставило чеченскую неправительственную организацию Sintem совместно с фондом имени Генрихя Бёлля и социологами из Москвы заняться исследованием положения мужчин.
 
“Там, где сильнее выражен патриархат, давление как на женщин, так и на мужчин сильнее, — говорит Ирина Костерина, гендерный координатор фонда Генриха Бёлля. — Всё время быть настоящим джигитом, настоящим мужчиной, всё контролировать и за всё нести ответственность — это тяжкое бремя”.
 
Сотрудницы Sintem рассказывают, что, отвечая на поставленные исследователями вопросы, многие мужчины получили редкую или вообще первую в жизни возможность поговорить о собственных проблемах. Вот почему всё больше мужчины хотят принять участие в исследовании, хотя анкет набралось уже достаточно.
 
Для мужчин из всех северокавказских республик семья стоит на первом месте. Но роль главы предполагает, что он несет ответственность за женщин — за супругу, а также за незамужних сестер. “Ты всё время за всех отвечаешь, как и за двоюродных сестер, за своих детей, за племянниц и племянников”, — рассказывает 27-летний чеченец Ахмет. Общественное мнение, соседи обвиняют мужчину, если женщины из его семьи ведут себя “неподобающим образом”. Речь может идти даже о громком смехе с подружками в торговом центре. Абсолютным табу для женщин на Северном Кавказе является секс до брака, а для мужчин — напротив.
 
В чрезвычайных случаях до сих пор иногда встречаются убийства женщин, которые, с точки зрения патриархального общества, ведут себя “аморально”. Ахмет осуждает убийства и любую форму насилия над женщинами. Но и он говорит: “Женское целомудрие имеет в семье очень большую ценность для всей родни”. Домашнее насилие, которое является большой проблемой по всей России, в северокавказских республиках — дело обычное. “Некоторые мужчины спокойно рассказывают, что они бьют своих жен”, — сообщает Костерина из Фонда Бёлля. Мужчины нередко перекладывают ответственность за это на женщин: они, мол, должны были знать или чувствовать, как им следует себя вести, чтобы не быть “наказанными”.
Но насилию содействуют не только традиции. Политическое и социальное положение людей в этих республиках тоже вносит свой вклад. Идеальному образу мужчины, который обеспечивает свою семью, всегда силен и мужественен, на практике почти никто уже не может соответствовать. Мужчины на Северном Кавказе видят свою самую большую проблему в экономической ситуации. Почти всем, кто не принадлежит к элите вокруг власть имущих, трудно получить хорошую работу и прокормить семью.
 
Еще одна проблема, которая особенно ярко проявляется в Чечне, — это бесправие. Гордый чеченский мужчина отдан на произвол властей и должен опасаться, что за критику Кадырова он в любое время может быть публично унижен, похищен или убит. “Когда мужчина находится под давлением власть имущих и общественного мнения, то это приводит к домашнему насилию”, — говорит Костерина.
 
После распада Советского Союза в регионе очень сильно вырос интерес к исламу. Последствием стал своего рода регресс: молодое поколение более религиозно, чем поколение по-советски социализированных родителей. Иногда это приводит к конфликтам. Так, в одной семье, в которой отец в праздничные дни всегда охотно пил алкоголь и тем самым соответствовал привычному в Советском Союзе образу “настоящего мужчины”, дочери против воли родителей носят хиджаб.
 
Религия изгоняет старые ценности традиционной деревенской общины. При этом ислам проявляется в самых разнообразных формах. “Некоторые мусульмане используют ислам, чтобы угнетать своих жен, — говорит Костерина. — Другие говорят: кто я такой, чтобы что-то решать за тебя? Ты — мусульманка, я — мусульманин, так что мы равны”.
 
С исламом на Северном Кавказе распространилась полигамия. Она существовала и в Советском Союзе, но лишь тайно. Теперь она узаконена шариатом. В Чечне мужчины открыто говорят о том, что охотно взяли бы себе вторую жену, если бы могли бы это осилить с финансовой точки зрения. Президент Кадыров высказался за то, чтобы разрешить полигамию.
Социологи наблюдают, что многие мужчины и здесь используют ислам, чтобы порвать с деревенскими нормами. Первая жена в большинстве случаев выбирается родителями. Ее надо уважать, но любить не обязательно.
 
Вторую жену мужчина сам себе ищет, она сопровождает его в поездках и в обществе, при этом речь идет, скорее, об эмоциональной близости. Для женщин ситуация более проблематична: некоторые из них добровольно становятся “вторыми женами”, других заставляет семья.
Для некоторых мужчин ислам в своей самой радикальной форме становится средством протеста против социальной несправедливости и угнетения. Годами молодые дагестанцы и чеченцы примыкают к исламистскому подполью. Многие из них воюют в Сирии на стороне разных группировок, включая ИГИЛ. Там они считаются особо храбрыми бойцами, их часто посылают на передовую.
 
“Существует несправедливость, и все ее видят, — объясняет Костерина. — Джихад предлагает ответы, обещает идеальное и справедливое государство”. В менее религиозной республике Кабардино-Балкарии радикализация тоже стала большой проблемой. 28-летний Мартин из этого региона видит одну из причин в невозможности определить ориентиры.
“Молодежь не знает, что хорошо и что плохо. Нет определенной системы ценностей”, — говорит он. Многие буквально разрываются между современными, новыми религиозными и традиционными ценностями. Бывает, что кто-то, кто вообще не религиозен, в течение нескольких месяцев становится радикалом.
 
Мартин из Кабардино-Балкарии и Ахмет из Чечни вместе с другими молодыми мужчинами приняли участие в целом ряде занятий, которые Фонд Бёлля организовал по завершении работ. Они учились говорить о собственных слабостях и ошибках и дискутировали об отцах и детях. Некоторые хотят сейчас что-то изменить в своей республике, другие в семье.
Ахмет впервые задумался о том, почему он в присутствии своего отца никогда не играет с собственными детьми. По чеченским традициям это недостойно, отец отвечает за контроль, а не за эмоциональную близость. “Мне никто этого не запрещал, но каким-то образом во мне укоренилась уверенность, что этого нельзя делать”, — говорит Ахмет.
Сейчас он решил больше позволять своим детям. Если на улице дождь, и они хотят играть в лужах, он спокойно смотрит на это. “Им надо открывать для себя природу и мир”».
 
 
 
№ 9
Владимир Гаук делится на чешском новостном портале «iDNES.cz» впечатлениями от посещения Казани.
 
 
 
«“Я разве по-татарски сказал?” Мы иногда используем это выражение, когда нас кто-то не понимает. Вплоть до прошлого года я и не подозревал, как татарский язык звучит на самом деле. “Рәхим итегез Казанга!” (“Добро пожаловать в Казань!”)
 
Меня разбудил дождь, стучащий по окнам вагона. Маленький мальчик с противоположной полки уже встал. Я попытался нарушить молчание и спросил на ломаном русском: “Как тебья завут?” Мальчик без колебаний ответил: “Я — Михаил”. Ободренный успехом я продолжил общение: “Здравствуй, Михаил. Я — Володя. Сколько тебье лет, мальчик?” Михаил гордо показал на грудь и сказал: “Мне — шесть. И я не мальчик, а ребенок”. Я осекся. Мама Михаила, улыбаясь, наблюдала за разговором с верхней полки. Увидев мои сомнения, она ясно объяснила мне, что между мальчиком и ребенком нет никакой разницы. Просто ее Михаил — ребенок, а не мальчик.
 
Но к этому моменту поезд уже постепенно въезжал в город Казань, столицу Республики Татарстан. Вскоре я увидел бросающиеся в глаза стройные минареты мечети Кул-Шариф. Они поднимались высоко над Казанским кремлем, и вся мечеть даже в дождь выглядела из поезда впечатляюще. Я понял, что медленно, но верно въезжаю в исламский мир. Мир, который будет частью моего дальнейшего пути куда-то далеко вглубь Китая. Строгую и консервативную католическую Польшу я пережил с улыбкой, так что теперь переживу и центральноазиатский ислам и, быть может, узнаю нечто новое.
 
С поезда я отправился прямо к Кремлю. Я прошел мимо резиденции главы Татарстана, оставил за собой православный Благовещенский собор и направился прямиком к мечети Кул-Шариф. Она по-настоящему прекрасна. Это подлинный архитектурный шедевр, построенный из мрамора и гранита. Крыша образует купол бирюзового цвета. Высота каждого минарета достигает 58 метров. Пожалуй, тут позволят обсушиться промокшему путнику. Рюкзак — на просвечивание, и вот я уже внутри. Улыбчивые татарские женщины в традиционных одеждах и головных уборах продавали в небольшом киоске сувениры и Коран на разных языках. В застекленном киоске седел имам и тихо начитывал в микрофон молитвы. Главный зал был закрыт. Но можно было воспользоваться смежной лестницей и осмотреть его с нескольких галерей. Все вокруг еще как будто пахло новизной. Мечеть оформлена в бело-синих тонах. Над всем доминирует монументальная хрустальная люстра, произведенная у нас, в Чехии. Меня обуяла гордость за чешское произведение, украшающее самую красивую казанскую святыню.
В середине XVI в. на этом месте располагалось процветавшее государственное образование под названием Казанское ханство. Но это не устраивало русского царя Ивана Грозного. Несколько раз он безуспешно пытался покорить ханство и присоединить его к Русскому царству. Только в 1552 г. Иван Грозный одержал победу. В честь нее он приказал построить в Москве столь известный сегодня Храм Василия Блаженного. Но для татар последствия завоевания были жестокими. Все мечети были разрушены, а ислам — запрещен. Много людей было убито или изгнано. Тех, кто остались, насильно обращали в христианство. Только при Екатерине Великой, примерно через 200 лет, ислам снова разрешили. Только тогда казанские татары смогли официально вернуться к своей вере. Отдаленно это напомнило мне нашу эпоху после битвы на Белой горе и последовавшую насильственную рекатолизацию. Она тоже означала утрату религиозной свободы на долгое время. Да, победившие правители ведут себя очень похоже.
 
Современная казанская мечеть Кул-Шариф была открыта в 2005 г. взамен прежней главной соборной мечети, разрушенной Иваном Грозным. Вот жители Казани и дождались. Прошло всего-то 453 года.
 
Сегодня в Казани мечеть можно увидеть почти на каждом углу. Только рядом с моим отелем было целых три. Кроме мечетей есть в городе и православные церкви. Симбиоз тут явно никого не смущает.
 
Я спустился в подвал мечети Кул-Шариф, где находится музей исламской культуры, и заплатил 200 рублей за билет. Мусульманская женщина-билетер сразу же поняла, что я — иностранец. Она взяла меня под руку и быстро провела по экспозиции, посвященной истории Казани и развитию ислама во всем регионе. Всё обустроено очень современно. Посреди зала — огромный интерактивный Коран. На дисплее можно напечатать суру, нажать “плей”, и вот уже звучат музыка и слова. Одновременно показывается текст на арабском и, к примеру, на английском.
 
На соседнем дисплее в сокращенном виде рассказывается библейская история от Адама и Евы вплоть до Мухаммеда. Сцены, снятые, словно в кино, чередуются с текстом из избранных сур. Меня заинтересовала сура Марьям, повествующая о библейской Марии и ее сыне Иисусе. Я бегло взглянул на текст, написанный кириллицей. Из содержания я понял, что и мусульмане почитают непорочное зачатие девой Марией. Еще прежде я узнал, что в исламе Иисус — одна из самых значимых фигур, пророк, который, однако, не стал богом, как в христианстве. Но мне было неизвестно, что и в исламе Иисус почитается как сын, зачатый от союза Бога и Марии. Меня это немного удивило, но ведь для того я и путешествую.
Еще хорошо, что я чешский атеист и могу смотреть на подобные вещи отстраненно. Мне было жаль Иосифа. Ни одна из вер не признает его отцом прославленного сына.
 
Казань — город, расположенный на слиянии рек Волги и Казанки и относящийся к красивейшим “русским” городам. Татарстан — самый богатый субъект во всей Российской Федерации.
 
Его возглавляют президент и правительство. Законодательная власть принадлежит татарскому парламенту. Курьезный факт: Татарстан никогда не подписывал федерального договора о присоединении к Российской Федерации. То есть теоретически это совершенно самостоятельное государство… Здесь есть нефть и промышленность. В близлежащем городе Набережные Челны производят известные по Дакару грузовики КАМАЗ. Может, в следующий раз Tatra их “сделает”.
 
Казанский Кремль — это исторический комплекс, окруженный высокими стенами. Он внесен в список всемирного наследия ЮНЕСКО. Мечеть Кул-Шариф является броской доминантой Кремля.
 
Татарский язык принадлежит к тюркской группе и родственен турецкому. Помимо татарского языка официальным является и русский. Хорошо, что так, иначе я не прочитал бы здесь ничего. На татарском да еще и кириллицей…
 
Большинство татар проповедует суннитский ислам, а русское меньшинство — православное христианство. Но я бы сказал, что значительная часть обеих народностей относится к своей вере не слишком рьяно.
 
А вот как обстоят дела с “татарским соусом” и татарским бифштексом, я спросить забыл».
 
 
 
№ 10
Пресловутая «причастность России» к избранию Трампа вызвала по всему миру бум путинологии. Следствием отражения этого интереса к фигуре российского президента явились несколько ярких публикаций. Первая статья, увидевшая свет в ежедневной английской газете «The Guardian», принадлежит перу Кита Гессена.
 
 
 
«Как вы могли заметить, Владимир Путин везде. Он посылает солдат на Украину и в Сирию, его возмутители спокойствия действуют в Прибалтике и Финляндии, он приложил свою руку к выборам буквально повсюду, от Чехии и Франции до США. А еще он в средствах массовой информации. Не проходит и дня без какой-нибудь новой большой статьи типа “Месть Путина”, “Тайный источник путинской озлобленности” или “10 причин, почему Владимир Путин — ужасный человек”.
 
Такая вездесущность Путина в последнее время возвела на пик популярности путинологию. Эта интеллектуальная отрасль, занимающаяся производством комментариев и аналитических материалов о Путине, о мотивах его действий и поступков на основе непременно предвзятой, неполной, а порой и откровенно ложной информации, существует более 10 лет. Она включила повышенную передачу в 2014 г. после российского вторжения в Крым. Но в последние месяцы, когда главное место в новостях заняли утверждения о вмешательстве России в избрание президента Дональда Трампа, путинология превзошла сама себя. Никогда прежде такое огромное количество людей с очень скудными знаниями не высказывалось с таким огромным возмущением на тему России и ее президента. Можно сказать, что сообщения о сексуальных утехах Трампа в номере московской гостиницы породили “золотой век” путинологии.
 
И что же рассказывает нам эта самая путинология? Оказывается, она выдвинула семь четких гипотез о Путине. Ни одна из них не является полностью ошибочной, но одновременно ни одна не является полностью верной (за исключением теории № 7). Вместе взятые, они говорят о нас самих гораздо больше, чем о Путине. Они рисуют портрет интеллектуалов (наш собственный портрет), находящихся на грани нервного срыва. Но давайте рассмотрим их по порядку.
 
Теория № 1: Путин — гений
Здесь всё просто. В то время как мир играет в шашки, Путин играет в шахматы. Он отнял у украинцев Крым практически без единого выстрела. Он вернул Ялту, где любили отдыхать русские цари и Чехов. А наказали его за это всего лишь какими-то незначительными санкциями. Он начал интервенцию в Сирии на стороне режима Асада, после того как Соединенные Штаты, Турция и саудовцы на протяжении нескольких лет поддерживали повстанцев, и в кратчайшие сроки переломил ход войны. Он сыграл немалую роль в ослаблении единства ЕС; он финансирует евроскептиков правого толка (а если это целесообразно, то и евроскептиков левого толка); он совершенно очевидно нацелился на развал послевоенного международного порядка, решив заменить его двусторонними отношениями на основе взаимных интересов, в которых Россия должна в основном выступать в качестве старшего партнера.
И наконец, он вмешался в американские выборы, выборы на самый влиятельный пост в мире, и сумел провести в Белый дом своего человека. И каковы последствия? Из США выдворили нескольких дипломатов. Это ничтожно малая цена за возможную отмену американских санкций, за возобновление экономических связей, за совместную разработку нефтяных месторождений в российской Арктике и за фактическое признание Крыма частью России.
 
Внутри страны Путин сумел подавить или кооптировать почти всю оппозицию. Либералы грызутся между собой в соцсетях и эмигрируют. Крайне правых, которые ненавидят Путина за отказ сформировать полностью фашистский режим и, например, захватить Киев, он держит на коротком поводке. А левых социал-демократов, стреноженных с виду левой, но в действительности авторитарной и массовой Коммунистической партией Российской Федерации, настолько мало, что Путин их даже не замечает (хотя глаз у него ох как много).
В первые два президентских срока Путину несказанно повезло, так как в мире начался бурный рост цен на сырье. Он мог проморгать свою удачу, однако сумел цепко ухватить ее, отнесся к ней бережно и рачительно, и в результате Россия стала богатой. Сегодня бледным подобием соперника Путина в его ближайшем окружении может быть лишь премьер-министр, маленький и пухленький Дмитрий Медведев, который отличился главным образом тем, что любит играть на своем айпаде. Единственный политик в России, сумевший создать заметную угрозу Путину, это талантливый московский популист с изменчивыми политическими убеждениями и любовью к сетевому общению Алексей Навальный. Но Кремль не дает ему свободно дышать, предъявляя многочисленные уголовные обвинения и подвергая домашним арестам.
 
Путин как злой гений — это, несомненно, главное умозрительное суждение Запада о российском президенте.
 
Об этом говорят и его многочисленные критики, и малочисленные почитатели. Тех, кто относится более предубежденно к политическим, интеллектуальным и военным способностям Путина (президента Обаму, например), считают людьми наивными и мягкими, любителями шашек, но не шахмат. Между тем, большинство российских обозревателей, наблюдающих за Путиным, удивляются этому благоговейному страху Запада перед его непреодолимым стратегическим талантом. Чемпион мира по шахматам и не особенно великий оппозиционный политик Гарри Каспаров, например, считает все эти заявления оскорбительными для шахмат.
 
В любом случае, эти утверждения о гениальности Путина вызывают массу вопросов. Неужели захват излюбленного в прошлом, но потерявшего свою былую популярность курортного места, куда россияне уже не ездят, стоил того, чтобы попасть в международную изоляцию, подвергнуться всё более обременительным санкциям и заслужить вечную ненависть украинского народа? Да, были опасения, что сформированное после Майдана украинское правительство может отменить аренду крупной российской военно-морской базы в Севастополе. Но настоящий гений сумел бы устранить эту угрозу какими-то другими способами, не прибегая к захвату всего полуострова, не так ли?
 
Что касается Сирии, то Путин сегодня определенно купается в лучах славы, выручив режим Асада. Но кто захочет вместе с ним праздновать эту победу? Точно не сунниты, которых Асад безжалостно и массово уничтожает. Часть из тех, кто выжил, скоро вернется в свои дома на Кавказ и в Центральную Азию, затаив глубокую ненависть к русскому медведю. А что касается развала ЕС, чего Путин хочет больше всего, то неужели это выгодно России? “Венгерский Путин” Виктор Орбан пока доброжелательно относится к Москве, но польские Путины из партии “Закон и справедливость” — это убежденные русофобы. Как подметил один проницательный комментатор, если Путину удастся привести к власти в соседней Германии националистического лидера правого толка, этот немецкий Путин вполне может решить, что было бы неплохо повоевать с русским Путиным. Немецкие Путины довольно часто поступали так в прошлом.
 
И даже наш собственный американский Путин Дональд Трамп может оказаться для России не такой уж манной небесной, как может показаться на первый взгляд. Во-первых, явный роман Трампа с российским президентом вызвал в США бурю русофобии, какой не было с начала 1980-х годов. Во-вторых, Трамп — дурак. А гению негоже связываться с дураком.
Гениальность Путина внутри страны тоже вызывает серьезные подозрения. В 2011 г. он принял судьбоносное решение вернуться на президентский пост после четырехлетнего правления Медведева. Об этом решении в унизительной для себя манере объявил сам Медведев, и уже очень скоро в Москве начались мощные протесты, каких она не видела с начала 1990-х годов. Путин умело переждал эти протесты. Он не допустил той ошибки, которую спустя два года сделал Виктор Янукович на Украине, сначала отреагировавший на события слишком остро, а затем недооценивший обстановку. Путин выждал, пока протесты не выдохлись, а затем начал убирать лидеров протестного движения, одного за другим. Кого-то дискредитировали, сделав исподтишка видеозапись, кому-то предъявили липовые обвинения в совершении преступлений. В то же время сама Москва пережила нечто вроде городского ренессанса. Там появились новые парки, велодорожки и много чего еще, чтобы успокоить возмущенный креаклиат, как прозвали креативный класс. Но по сути Путин никак не отреагировал на критику со стороны оппозиции, утверждавшей, что его политическая власть коррумпирована, неотзывчива и недальновидна. Вместо этого он вторгся на Украину и начал раздувать националистические настроения, усиливая худшие стороны своей власти.
 
Если бы Путин после 2008 г. ушел в отставку и стал великим старцем российской политики, ему бы по всей стране начали ставить памятники. При нем Россия вышла из хаоса 1990-х и в стране воцарилась относительная стабильность и благополучие. Но сегодня, когда цены на нефть упали, курс рубля рухнул, вместо европейского сыра появились смехотворные контрсанкции, а оппозиция деморализована, трудно себе представить, чтобы путинская эпоха закончилась без насилия. А насилие порождает новое насилие. Если это гениальность, то какого-то странного свойства.
 
 
Теория № 2: Путин — ничтожество
Впервые большинство россиян увидели Путина в 1999 г. перед новогодними праздниками. Явно недомогавший Борис Ельцин, которому до конца срока оставалось еще полгода, в своем традиционном новогоднем обращении объявил об уходе с поста президента и о передаче полномочий недавно назначенному, более молодому и энергичному премьер-министру.
Потом появился Путин. Эффект был ошеломляющий. Ельцин казался смущенным и нездоровым. Речь у него стала настолько невнятной, что его трудно было понять. Он сидел неестественно прямо, как будто на подпорках. Но что это за гном? Кто этот пигмей? Путин был крошечным по сравнению с Ельциным. Он был моложе и здоровее, и, тем не менее, казался не краше смерти. Путин говорил несколько минут. С одной стороны, он пообещал крепить российскую демократию, но с другой — выступил с предостережениями в адрес тех, кто намерен угрожать России. Выступление показалось каким-то нелепым. Многие тогда подумали, что Путин вряд ли надолго задержится на этом высоком посту. Несмотря на все свои недостатки, Ельцин, по крайней мере, был кем-то. Высокий, с зычным голосом, бывший член советского Политбюро. А Путин? Люди неожиданно для себя узнали, что он был всего лишь полковником КГБ. Он работал за границей, хотя какая это заграница — захолустный восточногерманский Дрезден? Путин был маленький, со скрипучим голоском и редеющими волосами. Он был ничтожеством даже среди тех ничтожеств, которые остались после постоянных чисток ельцинского правительства.
 
В мире, где большинство людей уверены в гениальности российского президента, эта теория о Путине как о полном ничтожестве заслуживает внимания. В Путине действительно есть какая-то заурядность. Одно из моих любимых наблюдений о нем сделал человек, знавший его в 1990-е годы по Санкт-Петербургу. Этот человек стал разоблачителем, когда вскоре после прихода Путина на президентский пост возглавляемой им медицинской компании (весьма успешной) предложили перечислить часть прибыли в фонд строительства огромного “путинского дворца” на Черноморском побережье. Он рассказал весьма любопытные вещи о президенте, так как знал его прежде. Своими наблюдениями он поделился с британским журналистом Беном Джудой:
 
"Он был совершенно обычным человеком… У него был обычный голос… не низкий, не высокий. У него был обычный характер… обычный интеллект… не особенно высокий интеллект. Можно было выйти за дверь и найти в России тысячи и тысячи таких людей как Путин".
 
Ну, он не совсем прав. Путин был не совсем обычным человеком, по крайней мере, в нескольких отношениях (например, он был чемпионом Ленинграда по дзюдо). Но в приведенных словах есть глубокая проницательность. Обаяние Путина как раз в том, что он ничем особо не выдается. Во время своих первых интервью на посту президента он старательно подчеркивал, какой он обычный человек, как ему было трудно в финансовом отношении в 1990-е годы, как часто ему не везло. Он знал те же анекдоты, слушал ту же музыку, смотрел те же фильмы, что и все остальные люди его поколения. Это было свидетельство силы советской культуры, ее эгалитаризма и ее недостатков. Это было настолько убедительно, что, когда Путин вспоминал строки из диссидентской песни или эпизод из фильма 60-х или 70-х годов, почти все понимали, о чем он ведет речь. Он был как все. Ничем не примечательный единственный ребенок из ничем не примечательной ленинградской рабочей семьи. Возникало такое впечатление, будто Советский Союз из своей огромной людской массы извлек типичный экземпляр с его типичной агрессивностью, типичным невежеством и типичной ностальгией по прошлому.
 
Рассказы о первых годах путинского президентства подтверждают, что он был далеко не колоссом. Он находился под впечатлением мощи американской империи и трепетал перед Джорджем Бушем. Он также понимал, насколько ограничена его власть внутри страны. В российской политике ельцинской эпохи властвовала небольшая группа олигархов, титанов из нефтяной и банковской сферы со своими собственными частными армиями. Возглавляли их не низкорослые и худосочные отставные полковники типа Путина, а дородные бывшие генералы из МВД и КГБ. Более того, некоторые олигархи были умнейшими стратегами, пережившими лихие 90-е и вышедшими из них победителями. Путин, между тем, кое-как карабкался по карьерной лестнице, будучи коррумпированным заместителем у недолговечного мэра. На начальном этапе он стал популярен благодаря своей жесткости по отношению к чеченцам и к олигархам. Он сумел сравнять Чечню с землей. Но удастся ли ему победить в решающих сражениях с олигархами? Путин об этом понятия не имел.
В 2003 г. наступил один из главных переломных моментов в его правлении. У Путина ушло несколько месяцев на то, чтобы собраться с духом и арестовать самого богатого в России человека — Михаила Ходорковского. Но он сделал это и добился результата. Люди не вышли на улицы и не встали на защиту падшего олигарха. Из лесов не появились тайные армии. Путину это сошло с рук, как потом сойдет и многое другое. Он созреет и дорастет до своей должности. Сегодня мы видим, как невысокий Путин во время официальных церемоний проходит по просторным кремлевским залам, и понимаем, что он не возвысился до этого великолепия. Но время сделало свое дело. Трамп станет четвертым американским президентом, с которым встретится Путин. Свои посты покинули многочисленные британские премьеры, два французских президента и один канцлер Германии (которого Путин позднее взял на работу, что отнюдь не стало поводом для гордости немецкого народа). А Путин остается. Он обретает особое достоинство просто благодаря тому, что умеет выживать. Правда, это сомнительное достоинство.
 
 
Теория № 3: У Путина был инсульт
Эта классическая теория из ранней путинологии обрела популярность в 2005 г., когда в “Atlantic” появилась статья под заголовком “Самодержец волею случая”. Автор ссылается на работу “исследователя поведения” из академии ВМС США в Ньюпорте (штат Род-Айленд) по имени Бренда Л. Коннорс. Изучив записи путинской походки, она пришла к выводу, что у него был серьезный, возможно врожденный, неврологический порок развития. Не исключено, что Путин перенес инсульт в утробе матери, из-за чего он не может в полной мере пользоваться правой стороной своего тела, и поэтому левой рукой при ходьбе размахивает больше, чем правой. Коннорс рассказала корреспонденту “Atlantic”, что возможно, в младенческом возрасте Путин был не в состоянии ползать. Он до сих пор передвигается как бы всем телом, “от головы к хвосту, подобно рыбам или рептилиям”.
 
Эта гипотеза вряд ли поможет предсказать, нападет ли, например, Путин на Белоруссию. И тем не менее, она очень навязчива. Так и кажется, что рыбоподобный Путин перемещается по миру людей, способных пользоваться обеими сторонами своего тела, и очень огорчается, не имея такой как у них возможности.
 
Теория № 4: Путин — агент КГБ
После своей знаменитой первой встречи с Путиным новоизбранный президент Джордж Буш заявил на пресс-конференции, что заглянул этому русскому в глаза и увидел его душу. Советники Буша были ошеломлены. “Я просто остолбенела”, — написала в своих мемуарах советник по национальной безопасности Кондолиза Райс. Госсекретарь Колин Пауэлл отвел президента в сторону. “Может, вы и прочли всё это в его глазах, — зловеще сказал он, — но я смотрю ему в глаза и по-прежнему вижу там три буквы — К, Г и Б. Помните, он не просто так свободно владеет немецким”. У вице-президента Дика Чейни было аналогичное впечатление. “Всякий раз, когда я вижу Путина, — сказал он, — я думаю об одном: КГБ, КГБ, КГБ”.
С тех пор ничего не меняется. Всякий раз, когда Путин пытается быть с кем-то любезным, это только из-за того, что он был агентом КГБ и хочет манипулировать другими людьми. А если Путин ведет себя некрасиво, скажем, когда он познакомил боящуюся собак Ангелу Меркель со своим черным лабрадором Конни, это тоже из-за того, что он был агентом КГБ и хочет добиться психологического превосходства.
 
То, что Путин накопил бóльшую часть профессионального опыта в КГБ, не вызывает никаких сомнений, ведь он работал там с момента окончания университета в 1974 г. как минимум до августа 1991-го. Более того, КГБ это не просто ведомство, это еще и учебное заведение. В Высшей школе КГБ в Москве, где учился Путин, молодые агенты получали образование университетского уровня. Начальство считало, что это важно, так как сотрудники должны разбираться в мире, где им предстоит вести подрывную и вербовочную работу. Вполне вероятно, что Путин поддерживал связи с бывшими коллегами по КГБ и после 1991 г., работая в мэрии Санкт-Петербурга. Верно и то, что Путин взял многих бывших коллег с собой и поставил их на самые высокие должности в органах власти.
 
Тем не менее, эта гипотеза про КГБ кажется неубедительной. Когда такие люди, как Райс, Пауэлл и Чейни, говорят о кагэбешном прошлом Путина, они имеют в виду то, что он относится к политике как к состязанию в манипулировании. Люди либо его агенты, которыми он управляет, либо его враги, которых он пытается ослабить. Это жестокое мировоззрение, но разве не так поступают многие политики? Разве мало на свете тиранов, делящих людей на тех, кем они могут управлять, и кем не могут? Разве не так действовал, скажем, Дик Чейни? Конечно, так поступать недопустимо. Но ничего уникального в этом нет, так как не только КГБ действует подобным способом.
 
Но ярлык КГБ находит на Западе и другое применение. Это такая синекдоха, обозначающая весь Советский Союз. А Путин в роли советского реваншиста с серпом в одной руке и молотом в другой стал одним из главных образов в западной прессе.
 
Что всё это значит? Конечно, вряд ли кто-то думает, что Путин выступает за исторический союз рабочего класса (молот) и крестьянства (серп) или что он на самом деле коммунист, желающий провести экспроприацию у буржуазии. Скорее, здесь речь идет об СССР как об агрессивной империалистической державе, оккупировавшей половину восточной части Европы. Верно и то, что страны на российской периферии не кажутся Путину суверенными и обладающими своими правами. В этом плане будет справедливо назвать его империалистом. Но несправедливо (по отношению к Советскому Союзу) полагать, что путинский империализм по своей природе именно советский. Империализм это не советское изобретение. Российская империя, территорию которой Советы сумели сохранить в целости и сохранности, стала империей, покорив коренные северные народы, проведя серию жестоких и долгих войн на Кавказе, и отрезав часть Польши. Путин — это русский империалист, и точка.
 
Но, конечно, есть некая моральная подоплека в том, что мы называем кого-то человеком КГБ, потому что советский КГБ совершал убийства, преследовал и сажал диссидентов и стал одним из изобретателей того, что сегодня называют информационными вбросами. Но мысль о том, что любой человек из КГБ есть воплощение зла, столь же абсурдна, как и мнение КГБ о себе самом как о неподкупном и “профессиональном” ведомстве позднего советского периода.
 
КГБ был гигантской организацией — в 1980-х годах там работали сотни тысяч человек. Когда в 1990-х годах он начал раскрывать информацию, мы узнали, что сотрудниками КГБ были самые разные люди. Был, например, Филипп Бобков, который одно время преследовал советских диссидентов, однако после распада Советского Союза начал работать на медиа-олигарха Владимира Гусинского и стал писать содержательные комментарии о деятельности КГБ. Кто-то из офицеров КГБ ушел в частный сектор, став специалистами по слежке и наемными убийцами. Кто-то остался в ФСБ, и используя служебное положение, начал содействовать организованной преступности, убивая невинных граждан и накапливая личные состояния. Некоторые бывшие агенты КГБ храбро сражались в Чечне, а некоторые совершали там военные преступления. Был агент КГБ Александр Литвиненко, который перешел в ФСБ и там получил приказ от своих продажных руководителей убить олигарха Бориса Березовского. Убивать его он не стал и вместо этого предал данные планы огласке. Через какое-то время он бежал из страны, опасаясь за свою жизнь, поселился в Лондоне и начал сотрудничать с западными спецслужбами, публикуя многочисленные статьи с резкой критикой Путина. Спустя несколько лет Литвиненко был отравлен в Лондоне большой дозой полония-210, и сделал это другой бывший агент КГБ Андрей Луговой.
 
Теория № 5: Путин — убийца
Сейчас я живу в Нью-Йорке, но родился в России и иногда пишу об этой стране. Поэтому люди часто делятся со мной мнениями о Путине. Помню, как-то раз в марте 2006 г. меня познакомили с одной хорошо известной женщиной-фотографом из Франции. Узнав, что я из России, она сказала: “Пу-утин?” По-французски это звучало несколько оскорбительно и не по-мужски. “Пу-утин — это хладнокровный убийца”, — заявила она.
 
Такую точку зрения я слышал и раньше от некоторых российских оппозиционеров, но в Нью-Йорке столкнулся с этим впервые. Поскольку это была женщина, фотограф и француженка, ее мнение поразило меня прежде всего с эстетической точки зрения. Путин — убийца, потому что он не улыбается, у него холодное, бесстрастное выражение лица и ничего не выражающий взгляд. Спустя несколько месяцев в Лондоне отравили Литвиненко, а в центре Москвы застрелили журналистку Анну Политковскую, когда она возвращалась домой с покупками. Мнение о Путине как об убийце получило широкое распространение.
 
У меня нет желания оспаривать эту точку зрения. Путин развязал жестокие и кровавые войны против Чечни, Грузии и Украины, и я согласен с опубликованными недавно выводами британского следствия о том, что он “вероятно” одобрил убийство Литвиненко. Но за развязывание агрессивных войн и за убийство бывшего оперативного сотрудника и перебежчика не изгоняют из международного сообщества.
 
Нет, здесь есть другой смысл, в котором Путин считается убийцей, и это широко обсуждалось в США во время странного возвышения Дональда Трампа. Когда республиканцы проводили первичные выборы, консервативный телеведущий Джо Скарборо, известный своей близостью с Трампом, начал давить на него, спрашивая о его симпатиях к Путину, который, по словам Скарборо, “убивает журналистов и политических оппонентов”. Спустя несколько дней бывший советник Белого дома Джордж Стефанопулос в более известной воскресной программе о политике снова бросил вызов Трампу. Трамп сказал: “Насколько мне известно, никто не доказал, что он кого-то убил”. Стефанопулос в ответ на это уверенно заявил: “Существует много утверждений о том, что именно он стоял за убийством Анны Политковской”. Трамп парировал как мог. Но совершенно очевидно, что проблема остается. Давая в начале февраля интервью перед Суперкубком, Трамп столкнулся с балаболом из Fox Биллом О’Рейли. “Путин — убийца”, — заявил О’Рейли, на что Трамп дал нашумевший (хотя и верный) ответ: “В мире много убийц. У нас много убийц. Вы что думаете? Наша страна такая невинная?”
 
“Я не знаю ни одного государственного руководителя, который является убийцей”, — сказал О’Рейли. Он не имел в виду, что ему неизвестны государственные руководители, приказавшие осуществить вторжение в Ирак, давшие добро на нанесение десятков ударов с беспилотников или распорядившиеся провести спецоперации типа той, в результате которой погиб Усама бен Ладен. Нет, он имел в виду, что ему неизвестны руководители, убивающие обычных людей.
 
Беда этого обвинения не в том, что оно ложное, а в том, что оно небрежное, как и всё в путинологии. Когда люди обвиняют Путина в убийстве “журналистов и политических оппонентов”, они имеют в виду убитую в 2006 г. Политковскую, а также лидера оппозиции и бывшего заместителя премьер-министра Бориса Немцова, который был застрелен в 2015 г. Утверждения о том, что Путин стоял за убийством Анны Политковской и Немцова, действительно существуют, однако сведущие в этих делах люди в них не верят. Они считают, что Политковскую и Немцова убили приближенные жестокого диктатора Чечни Рамзана Кадырова. В деле Немцова есть масса убедительных доказательств причастности к убийству близких к Кадырову людей. В деле Политковской улики в большей степени косвенные (что касается Политковской, то есть немало доказательств и других покушений на нее, скажем, попытки отравления, очень похожей на заказ властей), но это всё равно наиболее вероятный сценарий.
 
И, тем не менее, причастность Кадырова не освобождает Путина от ответственности, так как Кадыров работает на Путина. Пресса широко писала о том, что Путин был озадачен и взбешен убийством Немцова, и несколько недель не отвечал на звонки Кадырова. С другой стороны, прошло почти два года, а Кадыров по-прежнему руководит Чечней. На этот пост его назначил Путин. Следовательно, даже если Путин не отдавал прямые приказы об этих убийствах (повторюсь, большинство журналистов и аналитиков считают, что Путин этого не делал), он всё равно продолжает работать с теми, кто это сделал, и поддерживает их.
 
В теории “Путин — убийца” мы оказываемся в некоей концептуальной “мертвой зоне” путинологии. Похоже, Россия — это не несостоятельное государство (где у правительства нет власти), и в то же время, не тоталитарное государство (где правительству принадлежит вся власть), а что-то посередине. Путин не отдает приказы об убийствах, и всё же убийства происходят. Путин приказал присоединить Крым, но, насколько можно догадаться, он не отдавал приказ о вторжении на восток Украины. Это вторжение, похоже, было предпринято на свой страх и риск кучкой наемников, которых финансировал российский бизнесмен с хорошими связями. Настоящие российские войска прибыли позднее. Но если Путин руководит не всем, если существуют некие могущественные силы, действующие в обход распоряжений Путина, то какой смысл в путинологии? Путинология молчит на сей счет.
 
Самое страшное преступление, в котором обвиняют Путина, это взрывы многоквартирных жилых домов в Москве в 1999 г. В сентябре того года, когда президент Борис Ельцин болел, президентские выборы были не за горами, а малоизвестный Путин пересел из кресла руководителя ФСБ в кресло главы ельцинского правительства, в Москве взорвали два больших жилых дома, в результате чего погибло почти 300 человек. Спустя несколько дней произошел еще один взрыв жилого дома, на сей раз, в южном городе — Волгодонске. Прошло еще несколько дней, и имел место очень странный случай, когда милиция в городе Рязани задержала нескольких человек, заносивших нечто похожее на взрывчатку в подвал жилого дома. Оказалось, что эти люди были из ФСБ. Они быстро убрали то, что принесли, а потом объявили, что это были учения, проверка населения и милиции на бдительность.
 
Государство тут же обвинило в данных взрывах чеченских террористов, использовав это в качестве оправдания для вторжения в Чечню. Однако упорное меньшинство неизменно настаивало на том, что ответственность за взрывы несет само государство. (Литвиненко одним из первых громко поддержал эту теорию.) Советский биолог и диссидент Сергей Ковалев создал общественную комиссию для проверки этих утверждений. В 2003 г. были убиты два члена этой комиссии: Сергей Юшенков и Юрий Щекочихин. Юшенкова застрелили возле собственного дома, а Щекочихина отравили.
 
Вопрос о причастности российского государства к взрывам жилых домов остается без ответа. Самый авторитетный отчет с анализом имеющихся свидетельств и улик составил несколько дней тому назад Джон Данлоп из Гуверовского института. Он не утверждает, что полностью раскрыл это дело, однако заявляет о наличии убедительных доказательств того, что взорвать жилые дома приказало окружение Ельцина, а саму операцию провела ФСБ.
 
Тем не менее, Путин уклоняется от ответов и избегает нас. Если взрывы домов были дворцовым заговором, то заговор этот состряпал не путинский двор, а ельцинский. А политические убийства, ставшие характерной чертой путинского правления, были характерной чертой и ельцинского режима тоже. Опять же это никак не освобождает Путина от ответственности. Однако это указывает на то, что период насилия был более длительным и сложным, что различные группировки во власти и за ее пределами пользовались убийствами и террором как политическим оружием и что это не были махинации одного злобного человека. Если Путин, будучи президентом, не способен остановить это насилие, то, наверное, президентом должен быть кто-то другой. А если Путин, будучи президентом, причастен к этому насилию, то президентом обязательно должен быть другой человек.
Нам следует сохранять здравомыслие. Путинологи приводят в бешенство своей неточностью и неопределенностью, и такая неточность и неопределенность наносит большой вред. Когда Джордж Стефанопулос выступает на национальном телевидении и объявляет, что Путин приказал убить Политковскую, становится гораздо труднее обвинить Путина в том, что он действительно совершил. Это очевидно и несомненно.
 
Теория № 6: Путин — клептократ
Примерно до 2009 г. жалобы либеральных критиков Путина в России, поддерживаемые и тиражируемые западными журналистами и государственными деятелями, касались преимущественно того, что он нарушает права человека. Путин был цензором российских средств массовой информации, палачом Чечни, тяжелым на подъем ретроградом во время нашего славного вторжения в Ирак, убийцей Литвиненко и захватчиком Грузии. Понадобились усилия борца с коррупцией Алексея Навального, чтобы кардинально переменить тему дискуссии о Путине, перенеся ее с нарушений прав человека на нечто другое: на кражу денег у россиян. Юрист и активист антикоррупционного движения Навальный пришел к выводу, что в современной России права человека — тема проигрышная, а деньги — выигрышная. (Запомнилось то, как он назвал путинскую партию “Единая Россия” “партией жуликов и воров”.) Согласно этой теории, которую вскоре подхватили западные путинологи, Путин уже не страшное чудовище, а нечто попроще — обычный вор, на которого можно найти управу.
Достоинство этих обвинений в том, что они, несомненно, верны. Либо же очень многие старые друзья Путина это настоящие гении бизнеса, так как после его прихода к власти они стали миллиардерами. Одно дело, когда Березовские, Ходорковские и Абрамовичи вышли из жестокой схватки 1990-х с миллиардами в карманах. Они бы ни в коем случае не стали обладателями этих миллиардов, если бы не их близость к ельцинскому режиму; но в то же время им приходилось выживать в лихие годы раннего российского капитализма. Они действительно были своего рода гениями. А гениальность путинских дружков-миллиардеров только в том, что они вовремя подружились с будущим президентом России.
Если Путин любит своих друзей (похоже, что это именно так) и если его друзья любят набивать свои карманы (а это несомненно так), отсюда следует, что, если больно ударить путинских дружков по их кошелькам, российский президент будет вынужден отказаться от самых возмутительных внешнеполитических авантюр, прежде всего, на Украине. Такова была логика “точечных” санкций, введенных в 2014 г. США и ЕС против путинского ближайшего окружения.
 
Сегодня мы нечасто слышим о путинской клептократии. Наверное, это связано с тем, что санкции не изменили его поведение на мировой арене. Естественно, ни путинским друзьям, ни самому Путину эти санкции не могли понравиться. Друзьям — потому что они сегодня не могут ездить на свои любимые курорты в Испанию; Путину — потому что из-за санкций он оказался в изоляции и за рамками международного порядка. А это позорно и досадно.
 
Но это не помешало Путину загнать в тупик и подорвать Минские соглашения, призванные остановить боевые действия на востоке Украины. Это не помешало ему осуществить свое жестокое вмешательство в гражданскую войну в Сирии. Если путинские друзья умоляли его образумиться, то он явно к ним не прислушался. Скорее всего, друзья Путина понимали, что они очень многое получили благодаря его щедрости, благодаря его невероятному восхождению на вершину власти, и что в случае необходимости они должны его поддерживать. Клептократы это не те люди, которые успешно организуют дворцовые перевороты. Для этого надо быть истинно верующим. А если среди них и есть кто-то истинно верующий, то он пока не показал свое лицо. Похоже, что истинно верующий среди них только сам Путин.
Путин ведет весьма скромное повседневное существование. Да, у него есть дворец на Черном море, построенный на украденные деньги, но он там не живет. И вряд ли когда-то будет жить. Дворец — это в определенном смысле самая обнадеживающая вещь из числа создаваемых Путиным. Это надежда на его будущую отставку. А при нынешних обстоятельствах Путина вряд ли разорвет на части возмущенная толпа, ворвавшаяся в Кремль и разогнавшая его личную охрану.
 
Теория № 7: Путина зовут Владимир
В статье, опубликованной недавно на вебсайте одного авторитетного американского журнала, читателей предупредили: конец коммунистического режима “не означает, что Россия отказалась от своей первостепенной задачи по дестабилизации Европы”. Путина там назвали “бывшим агентом КГБ, который не случайно носит имя Владимир Ильич, как и Ленин”. Потом в статью внесли поправку, написав, что Путин не случайно носит имя Владимир — как и Ленин. Если в этом нет случайности, то, наверное, из-за того, что Владимир — это одно из самых распространенных русских имен. Но отрицать это невозможно. И Путина, и Ленина зовут Владимир.
 
Эта гипотеза — либо исторический апогей, либо величайший упадок путинологии, в зависимости от вашей точки зрения. Но то, что человек, не знающий отчество Путина, уверенно провозглашает себя экспертом, явно что-то значит. Это знак того, что путинология — она на самом деле не про Путина и никогда не была про Путина. Шквал “путиноанализа” до и после инаугурации порожден надеждой на то, что Трамп сам собой испарится, а также желанием переложить вину за его победу на кого-то другого. Разве мы могли выбрать этого ограниченного и самовлюбленного идиота? Наверняка нам навязали его откуда-то со стороны.
 
В данный момент нет причин оспаривать общепринятую точку зрения аналитиков из разведки о том, что российские агенты взломали почту Национального комитета Демократической партии, а затем передали украденную информацию Джулиану Ассанжу. Также хорошо известно, что Путин ненавидит Хиллари Клинтон.
Далее, верно и то, что Трамп победил с минимальным отрывом и что не требовалось огромных усилий, чтобы изменить результат в ту или иную сторону. Но необходимо помнить, что в утечках информации из почтовых ящиков Национального комитета Демократической партии не было почти ничего компрометирующего.
 
Если сравнивать эти утечки с 40-летним циклом американской деиндустриализации, когда обогащались только богатые, с 25-летней войной правых против Клинтонов, с длящимися восемь лет нападками движения чаепития на факты, иммиграцию и налоги, с робкой кампанией центристов и с недавними откровениями директора ФБР о подозрительном расследовании по факту использования Клинтон частного почтового сервера, то по сравнению со всем этим утечки из Национального комитета Демократической партии вряд ли можно назвать главной причиной победы Трампа. Но, согласно вышедшему недавно докладу, Хиллари Клинтон и ее штаб до сих пор обвиняют в своем поражении русских, а заодно и Барака Обаму, который до ноября не стал поднимать шумиху по поводу хакерских атак. В данном случае разговоры о Путине помогают не думать о том, где были допущены ошибки, и о том, как эти ошибки исправить.
 
В таких увиливаниях вся суть путинологии, которая ищет утешение в неоспоримой, но какой-то очень далекой испорченности Путина, вместо того чтобы бороться с гораздо более близкими и неприятными пороками и ошибками. Путинология появилась за 10 лет до выборов 2016 г., и тем не менее, то, что мы наблюдаем в последние месяцы в связи с Трампом, это ее платонический идеал.
 
Вот перед нами человек по имени Дональд Дж. Трамп, который выступил с многочисленными жестокими и предвзятыми высказываниями, предложил жестокую и предвзятую политику, который патологический лжец, которому не удалось почти ничего из того, что он пробовал делать, который окружил себя проходимцами и миллиардерами. И, тем не менее, день ото дня люди с ликованием встречают каждый новый клочок информации в попытке вскрыть секретные/тайные связи Трампа с Россией. Каждый клочок этой информации раздувается в надежде на то, что он, наконец-то, лишит Трампа легитимности, изгонит его из Белого дома и покончит с кошмаром либералов, страдающих от мысли о том, что они проиграли выборы этому ненавистному придурку.
 
Если Трампа подвергнут импичменту и посадят в тюрьму за сговор с иностранной державой в целях подрыва американской демократии, я буду радоваться этому не меньше, чем любой другой американец. И всё же в долгосрочной перспективе разыгрывать русскую карту это не просто плохое политическое решение, но и интеллектуальная и моральная несостоятельность. Это попытка свалить вину за глубокие и непреходящие проблемы нашей страны на иностранную державу. Как отмечают некоторые комментаторы, это строка из сценария самого Путина».
 
 
 
№ 11
Вторая (из отобранных для настоящего обзора) статья о Владимире Путине была опубликована Томасом Хейне в датской ежедневной газете «Politiken».
 
 
«Владимир Путин — один из самых могущественных и самых загадочных людей в мире. Мы до сих пор можем только догадываться о его реальных амбициях. Но, возможно, его трудное детство в Ленинграде даст нам какие-то зацепки. Вот первая их трех глав о Владимире Путине, его пути к власти и ближайшем окружении.
Мало какие истории о Владимире Путине дают пищу для стольких размышлений, как эта история с крысой. Она отсылает к Ленинграду его детства, Путин сам ее рассказал в “книге-портрете” “От первого лица”, которая вышла на русском языке в марте 2000 г., за две недели до того, как он впервые был избран президентом России.
“Там, на этой лестнице, я раз и навсегда понял, что означает фраза "загнать в угол". В подъезде жили крысы. И мы с друзьями всё время гоняли их палками. Один раз я увидел огромную крысу и начал преследование, пока не загнал ее в угол. Бежать ей было некуда. Тогда она развернулась и бросилась на меня, — рассказывает Путин и продолжает: — Это было неожиданно и очень страшно. Теперь уже крыса гналась за мной. Она перепрыгивала через ступеньки, соскакивала в пролеты. Правда, я всё равно был быстрее и захлопнул дверь перед ее носом”.
 
В книге, которая в основном состоит из героических историй, этот эпизод кажется необычным, потому что тут читатель понимает, что и Путин может бояться. Но все заканчивается хорошо, и даже тут есть намек, что уже тогда он был “мужиком” — российское понятие, обозначающее “настоящего мужчину”, образ которого Путин культивировал на протяжении всей своей карьеры. А еще эта история может трактоваться как аллегория важного компонента мировоззрения Путина: ничего хорошего не выйдет из попыток загнать Россию в угол, как это, с его точки зрения, пытались сделать США и НАТО с момента распада Советского Cоюза. Россия победит, перехватив инициативу. Лучшая защита — нападение.
“50 лет назад ленинградская улица научила меня: если драка неизбежна — бей первым”, — заявил Путин 15 лет спустя, в октябре 2015 г., на ежегодной встрече в своем международном дискуссионном клубе “Валдай” в Сочи».
 
«Примечательным было объяснение Путина, что Россия начала бомбить Сирию для того, чтобы не дожидаться, когда террор Исламского государства, начнется в самой России. И это отражает также манеру действий России в других областях. Аннексия Крыма как ответ на революцию в Киеве якобы для того, чтобы предотвратить появление базы НАТО на заднем дворе России. Военная, политическая и экономическая поддержка сепаратистов в восточной Украине. Интенсивное наращивание вооружений и масштабные военные учения, чтобы внушить к себе уважение. Хакерские атаки, информационные кампании и другие попытки повлиять на политическую повестку дня на Западе, который якобы пытается подорвать правление Путина и устроить в России цветную революцию.
 
Это оборонительные действия с точки зрения Путина и большинства россиян, но агрессивные по мнению остальных.
 
Рассказ о крысе показывает и то, кем был Владимир Путин в детстве. “Хулиган, не пионер”, как написано про него на собственном сайте Кремля, с упоминанием пионерского движения — детской организации, похожей на бойскаутскую, от всемогущей когда-то Коммунистической партии.
Как свидетельствует эта короткая история, человек, которого уже четвертый год подряд американский деловой журнал “Forbes” выбирает самым могущественным человеком мира, вырос в скромных условиях. Даже в очень скромных».
 
«Квартира, в которой он провел детство, находилась на улице Баскова 12, недалеко от центра города, который с 1991 г. снова называется Санкт-Петербург. Это старое ничем не примечательное пятиэтажное кирпичное здание, с облезающей во многих местах бледно-желтой штукатуркой. На первом этаже находятся офисы, например, офис фонда будущих лидеров и нескольких союзов спортивных единоборств, что может показаться слегка символичным, учитывая, что Путин давно и сильно увлекается дзюдо.
Но к большому разочарованию молодых китайских туристов Ю и Лилин явно ничто не указывает на то, что именно здесь жил Путин с семьей, со своего рождения в октябре 1952 г. до момента, когда ему исполнилось 25 лет и его зачислили на службу в советскую службу разведки КГБ. Большинство жильцов отрицательно отвечают даже на вопрос, связано ли это здание каким-то образом с Путиным. Но одетый в униформу охранник во внутреннем дворе показывает на окна на пятом этаже, чтобы китайские девушки могли их сфотографировать.
Эти квартиры давно уже модернизировали, но когда здесь жила семья Путиных, у них была комната площадью в 20 метров — одна из трех комнат так называемой коммуналки, в которой несколько семей делили кухню и туалет. Лифта не было, горячей воды не было, туалет, как сказала школьная учительница Путина Вера Гуревич, был ужасен, а в маленькой кухне, где в одном углу стояла газовая плита, а в другом — раковина, не было окон.
 
“Это была очень бедная семья, в полном соответствии с тогдашними ленинградскими стандартами. Семья рабочих, лишь косвенно связанная с властью. И у них рос сын, который в юности был обычным задирой”, — констатирует историк и журналист Лев Лурье, который, помимо многого другого, занимается организацией экскурсий в Санкт-Петербурге по ключевым местам, связанным с жизнью Путина в этом городе.
 
“В советской системе Путин и близко не подходил к власти. Он оплакивает крушение Советского Союза с геополитической точки зрения, но без этого крушения он никогда бы не стал президентом”, — говорит он. Отец, которого тоже звали Владимир, работал на вагоностроительном заводе города после того, как был тяжело ранен во время Второй мировой войны. Мать, Мария, работала сторожем, убирала в детском саду, мыла пробирки в лаборатории. Во дворах улицы Баскова юный Владимир — для друзей Володя — не в последнюю очередь научился драться».
 
«Сам Путин говорил, что он рос во дворе “по закону джунглей”, где нужно было стать сильнейшим. Он был невысоким и довольно щуплым, но не уклонялся от драк с более взрослыми и сильными мальчишками, часто чтобы защитить более слабых друзей. Позже он начал заниматься дзюдо и очень скоро — даже на высочайшем уровне, что, как считает он сам и другие, и “увело” его с улицы. Но и в зрелом возрасте, уже будучи сотрудником КГБ, он регулярно участвовал в уличных драках.
 
“У Путина менталитет уличного бойца. Само собой, у него есть и множество других качеств, и сейчас он — вовсе не опрометчивый человек. Но не надо недооценивать то, как годы взросления сказались на его мировоззрении. Будь лидером. Бей первым. Бейся до последнего”, — говорит Дмитрий Травин, профессор экономики и политический комментатор из Санкт-Петербурга.
 
Мечта о том, чтобы стать агентом КГБ, появилась у Владимира Путина уже в 15-летнем возрасте. Вместе с друзьями он смотрел популярный советский фильм «Щит и меч», снятый по мотивам шпионского романа. Несколько раз. И через некоторое время он, никого не спросив, пришел в штаб-квартиру КГБ в Ленинграде, чтобы узнать, что ему сделать, чтобы его приняли на службу.
 
Учи юриспруденцию, гласил ответ. Но прошло еще четыре года учебы, прежде чем с Путиным, который успел уже почти оставить свои шпионские мечты, связались службы разведки и предложили ему работу».
 
«КГБ его наняло в 1975 г. заниматься контрразведкой и другой разведывательной деятельностью в Ленинграде, в процессе чего он, однако, свое начальство не впечатлил. Ведет себя слишком рискованно, гласила одна оценка. “Замкнутый и необщительный”, — утверждала другая.
 
В 1980 он встретил стюардессу “Аэрофлота” Людмилу Шкребневу, в 1983 г. они поженились, а в 1985 появилась первая из двух дочерей. Пара развелась в 2014 г. Но задолго до этого, Людмила Путина говорила про своего целеустремленного супруга, который временами то обаятельный, то непробиваемо-холодный, и который стал настоящим секс-символом для многих русских женщин, что он — “вампир” и “морозильник”.
 
Когда Владимир Путин, наконец, в августе 1985 г., после 10 лет службы, был направлен в ГДР, и будучи 33 лет от роду впервые покинул Советский Союз, он попал не в “шпионскую столицу” Берлин, а в маленькое отделение КГБ в Дрездене.
 
Далеко не всё известно о его деятельности там, но кажется, это была в основном офисная работа, а в его задачи входило, например, раздобыть бесплатные билеты для советских солдат, чтобы те могли посмотреть матч между командой “Динамо” Дрезден и приехавшим в гости “Спартаком” из Москвы.
 
Путин показал себя сообразительным и способным, он был любимцем начальника местного КГБ и постепенно продвигался по служебной лестнице, но не особенно быстро. Когда Берлинская стена пала, Путин был подполковником КГБ, что было совершенно обычным делом для человека его возраста и выслуги лет.
Его назначение за границу означало, что Путин был вдали от реформ, которые с 1985 г. проводились дома, в Советском Союзе Михаилом Горбачевым. Он следил за ними издалека и, как говорили его коллеги и он сам, с сомнением относился к изменениям. Падение Берлинской стены в 1989 г. убедило его в том, что дела дома в Москве пошли не так, как должны были».
«Путин был офицером КГБ самого высокого звания из тех, кто присутствовал в тот момент в Дрездене, когда толпы народа 5 декабря штурмовали здание местного отделения “Штази” и после этого готовились к штурму также здания КГБ. Он заставил их изменить намерение авторитетной угрозой, что “его товарищи обеспокоены, и у них есть разрешение использовать оружие в случае необходимости”. Но когда он позвонил и попросил помощи у советских военных сил, находящихся рядом, он получил ответ, что никакой помощи оказано не будет без приказа из Москвы.
 
“А Москва молчит”, — сказал его собеседник по телефону.
“У меня тогда возникло ощущение, что страны больше нет. Стало ясно, что Союз болен. И это смертельная, неизлечимая болезнь под названием паралич. Паралич власти”, — рассказал Путин в биографической книге “От первого лица”.
 
Ощущение того, что государство разваливается, усилилось, когда он вернулся обратно в Советский Союз в следующем году. Он получил должность в небольшом отделении КГБ в Подмосковье, но ни квартиры, на которую обычно имеет право подполковник, ни зарплаты в течение трех месяцев он не получал.
 
Поэтому он с семьей переехал обратно в Ленинград. И после перерыва в качестве вице-декана университета, Путин начал работать на нового избранного народом председателя городского совета, а затем и мэра Анатолия Собчака, который раньше был университетским профессором, учившим его юриспруденции.
 
Путина рекомендовал настроенный на реформы генерал КГБ Олег Калугин, но сама спецслужба, по-видимому, в этом не участвовала. КГБ ничего не имел против того, чтобы иметь своего человека при Собчаке, и вплоть до неудачной попытки переворота против Горбачева в августе 1991 г. Путин оставался в платежной ведомости КГБ. Но во время попытки переворота, в котором глава КГБ Владимир Крючков играл одну из главных ролей, Путин заверил своего нового руководителя в том, что с КГБ, в котором он проработал 16 лет, для него покончено».
«Ленинград вновь стал Санкт-Петербургом. Портреты Владимира Ленина в кабинетах сменились на портреты царя Петра Великого, основателя города. Собчак возложил на Путина ответственность за отношения с заграницей.
 
Таким образом, Путин впервые оказался близко к власти в лице высокостатусного, харизматичного мэра, у которого постоянно были иностранные гости, хотя сам он за границу не ездил. Сам Путин, однако, был не тем человеком, на которого много обращали внимание. Для Собчака он был ценным сотрудником, но совершенно незаметным.
“Он мало говорил, но был очень доброжелательным. Он нес наши сумки и позаботился о том, чтобы мы удобно устроились”, — рассказал Торкиль Симонсен, бывший мэр Орхуса — города-побратима Санкт-Петербурга, о Путине, каким он его запомнил во время своего приезда на официальную церемонию смены названия города в ноябре 1991 года.
После развала Советского Союза в декабре того же года Владимир Путин получил ключевую роль в масштабном процессе разгосударствления контролируемой государством экономики. Это были годы хаоса, в которые некоторые немногочисленные русские стали сказочно богаты за очень небольшой срок. По мнению многих источников, улучшилось и положение самого Путина, отвечавшего за обмен металлов, древесины и другого сырья на продукты питания из-за границы, которые далеко не всегда достигали полок магазинов.
В 1996 г. Собчак проиграл выборы на должность мэра, и Путин вновь оказался без постоянной работы. Он решил оставить родной город и взять курс на столицу — Москву, куда его зазывал петербургский коллега Алексей Кудрин, который впоследствии стал министром финансов Путина и до сих пор выступает в роли одного из его ближайших советников по экономике».
 
«В Москве Путин был аутсайдером — как и много раз до этого. Но благодаря своей способности эффективно решать задачи и лояльности к руководству, он быстро начал восхождение по служебной лестнице. Он стал заместителем управляющего делами президента и занимался российской загрансобственностью. Позднее был заместителем главы администрации президента Бориса Ельцина. В 1998 г. стал главой ФСБ, организации, сменившей КГБ. А в августе 1999-го, будучи всё еще неизвестным большинству россиян, стал председателем правительства при Ельцине.
 
Неясно, что заставило Ельцина назначить Путина своим последним председателем правительства. Миллиардер Борис Березовский, который, как и ряд других олигархов, вскоре впал в немилость у Путина, сыграл в этом, по-видимому, ключевую роль. ФСБ, чье влияние вновь росло, вероятно, тоже приложило к этому руку.
 
Когда долго болевший Ельцин объявил о своем уходе 31 декабря 1999 г., Владимир Владимирович Путин стал внезапно временно исполняющим обязанности президента России. Должность, которую он закрепил за собой победой на выборах в марте 2000-го, и которую с тех пор и сохранял — за исключением периода 2008—2012 гг., когда он формально передал обязанности Дмитрию Медведеву, а сам стал главой правительства, но реально все это время именно Путин оставался номером один.
 
За два года до передачи власти Путин на своем сайте опубликовал то, что впоследствии получит известность как его “Манифест тысячелетия”. Свою систему ценностей на тот момент Путин излагал осторожно и довольно либерально, но уже тогда он сформулировал ряд идей, на которых затем основывалось его правление.
Величие России. Россия как нечто совершенно особенное, со своей цивилизацией. Традиционные ценности. Патриотизм. Сильное государство. Сам Путин — государственник, человек, который одновременно и служит государству, и строит его.
 
“Россия была и будет оставаться великой страной. Это обусловлено неотъемлемыми характеристиками ее геополитического, экономического, культурного существования. Они определяли умонастроения россиян и политику государства на протяжении всей истории России. Не могут не определять и сейчас”, — писал Путин.
Россия нескоро станет, если вообще станет, вторым изданием, скажем, США или Англии, где либеральные ценности имеют глубокие исторические традиции. У нас государство, его институты и структуры всегда играли исключительно важную роль в жизни страны, народа”, — заявлял он».
 
«Путина тогда нельзя было охарактеризовать как противника Запада. В интервью для BBC, взятом как раз перед выборами в 2000 г., он утверждал, что Россия — часть европейской культуры. Что он не может представить себе Россию “изолированной от Европы и того, что мы часто называем цивилизованным миром”. Что он не считает НАТО врагом, и что вполне возможно, что Россия станет членом военного альянса, “если с интересами России будут считаться, если она будет полноправным партнером”.
Тем не менее, такого не случилось. Неважно, чья в том вина, развитие событий привело к тому, что отношения между Москвой и Западом сейчас холоднее, чем когда-либо с середины 1980-х — во всяком случае, если Дональд Трамп резко не изменит курс.
 
Еще до вступления Путина в должность произошло первое расширение НАТО на восток в 1999 г., случилась война в Косово и бомбардировки Югославии. Затем Путин в 2000-м подавил попытку Чечни отделиться. США инициировали войну в Ираке в 2003-м. Еще одно расширение НАТО в 2004-м. Оранжевая революция на Украине в 2004—2005 гг. Война между Россией и Грузией в 2008-м. Бомбардировки НАТО в Ливии в 2011-м. Майдан на Украине в 2014-м. Россия аннексировала Крым и начала поддержку сепаратистов в том же году. Война в Сирии.
За этот период с Путиным произошли постепенные изменения — как личностные, так и политические.
 
Из скромного человека, который предпочитал держаться в тени и в свой первый президентский период казался неуверенным и не слишком известным, он превратился в уверенного в себе светского человека с хорошей речью. Он появляется на российском телевидении почти каждый день. Он проводит многочасовые сеансы общения с журналистами и народом, во время которых он отвечает на все возможные вопросы. Он выступает в роли мачо, хотя в последнее время больше появлялся на хоккейном поле, чем на лошади с голым торсом.
Что касается внутренней политики, то его “вертикальная власть” становится всё более неограниченной, формулировки — идеологически консервативными, а подавление гражданского общества — всё более неприкрытым. Оппозиционеры преследуются — и в некоторых случаях их даже убивают, а преступников никогда не находят. НПО провозглашаются “иностранными агентами»”. Число независимых СМИ уменьшается».
 
«На внешнеполитической арене Путин недвусмысленно дал понять, что Россия не приемлет второстепенной роли.
“Первое десятилетие Путина у власти было отмечено прагматизмом. Он и сейчас во многих отношениях прагматичен, но сильно изменился”, — отмечает Дмитрий Тренин, директор Московского аналитического центра Карнеги в анализе для информационно-новостного журнала “Politico”.
“Сегодня Путин демонстрирует, что на него возложена историческая миссия. Эта миссия заключается в восстановлении того, что он считает по праву принадлежащей России позицией в качестве одной из великих мировых держав”, — пишет Тренин и называет ряд условий, которые считаются необходимыми для выполнения этой миссии:
“Опора на традиционные ценности с Православной Церковью во главе. Возрождение русского патриотизма, направленного на сильное государство. Надстройка нации. Интеграция русских, белорусов и украинцев в единый «цивилизационный союз” в центре Евразии — в альянсе с мусульманскими, этнически тюркскими народами региона. И защита стратегической независимости России от ее геополитических соперников, в первую очередь от США и ЕС».
 
«Есть ли у Путина, несмотря на его уверения в обратном, империалистические амбиции, в которых Крым и поддерживаемые Россией сепаратистские республики на Украине, Грузия и Молдавия — лишь первый шаг наступления на Запад? Или просто он, как та крыса на улице Баскова 12, идет в атаку, лишь будучи загнанным в угол?»
 
 
 
№ 12
В «дискуссию» о путинизме вступает на сайте «Open Democracy» третий участник — Марлен Ларюэль, усматривающая в этом феномене некоторые характерные черты голлизма.
 
 
 
«Российское государство под властью Владимира Путина часто воспринимается как режим особого рода — так называемый путинизм. Разумеется, с точки зрения аналитика, использовать для характеристики режима имя его лидера не всегда продуктивно. Во-первых, при таком подходе мы всегда рискуем переоценить роль личности и недооценить значимость структурных элементов. Во-вторых, эвристическая ценность типологии режимов в принципе низка, так как речь зачастую идет об объединении в одну категорию государств, имеющих мало общего. Тем не менее, подобные наименования могут характеризовать определенный дух времени, объясняющий, почему тот или иной лидер в определенный исторический момент становится своего рода воплощением страны, общества или политического курса, как это произошло с Тэтчер и тэтчеризмом.
 
Возможно, “путинизм” имеет смысл сравнивать с другими “измами”. Однако сейчас его противники в стране и за рубежом предпочитают проводить сравнения со сталинизмом, фашизмом или даже нацизмом. Это выглядит, как попытки представить его режимом, с которым невозможно взаимодействовать на равных и который нельзя считать политически легитимным. Если не навешивать ярлыки, то можно вспомнить и другие “измы”, сравнение с которыми было бы более осмысленно и не столь политически нагружено. Некоторые эксперты, действительно, находили интересные параллели такого рода. Например, Марсель ван Херпен вспоминал в связи с Путиным берлусконизм и бонапартизм. Я хотела бы предложить еще одно сравнение.
Легитимность и Путина, и де Голля опиралась на двойную победу. Де Голль олицетворял собой Францию, которая противостояла нацистской Германии и отказывалась сотрудничать с оккупационными властями. Таким образом, он служил символом сохранения французского республиканского идеала в трудные времена. Де Голль также умиротворил находившееся на грани гражданской войны французское общество, заключив в 1962 г. Эвианские соглашения, положившие конец кровавой деколонизационной войне в Алжире.
 
Легитимность Путина покоится на аналогичных основаниях. Его высокая популярность всем известна: после аннексии Крыма о положительном отношении к Путину стали заявлять около 80% респондентов, однако даже до этого ему доверяли больше, чем любому другому российскому политику или политическому институту. Опросы “Левада-Центра” объясняют этот особый статус двумя феноменами: Путина — независимо от политических треволнений — воспринимают как персонификацию российской нации и российского государства и как лидера, вернувшего России положение великой державы после унизительного распада Советского Союза. Кроме того, Путину многие благодарны, считая, что он остановил шедшие в 1990-х годах гибельные внутренние процессы, которые грозили России распадом.
 
И Путин, и де Голль воплощают собой государственную преемственность после серьезной травмы — коллаборационизма в случае Франции и распада Советского Союза в случае России, — а также успешное восстановление национального консенсуса и избегание общественного раскола. Параллели между влиянием, которое оказали Алжир и Чечня на формирование французского и российского общественного мнения — а позднее и ксенофобии — поражают. И Франции, и России нужно было что-то сделать со своим имперским прошлым, необходимо было выработать новые формы идентичности и найти способ взаимодействовать с бывшими “колониями”/“ближним зарубежьем”. В обоих случаях лидеры также избегали внимания к “темным страницам” национальной истории. Де Голль делал акцент на Сопротивлении и выступал против публичного обсуждения коллаборационизма. Путин фокусируется на победе России в 1945 г. и откладывает в сторону вопрос об оккупации Восточной Европы после Пакта Молотова—Риббентропа.
 
Это не единственные их общие черты. Оба они создали относительно авторитарные режимы, прибегавшие к цензуре, вытеснявшие оппозицию (левую — в голлистской Франции и либеральную — в путинской России) на обочину, хотя ее и не запрещали, а прибегали к бюрократическим практикам для управления политическим процессом. Они оба провозглашали национальный консенсус на основе предполагаемой потребности страны в законности и порядке и консервативных ценностей — таких, как “традиционная семья” и “достойные нравы”. При этом предполагалась готовность противостоять либерализации нравов и переменам в устройстве семьи.
 
Оба режима также активно апеллировали к идеологии национального величия. Де Голль был ярым националистом, убежденным в исключительном политическом и культурном значении Франции для мира. Он выдвигал идею “франкофонии”, во многом напоминающую современную идею “Русского мира”. Речь идет об идеях, опирающихся на языковой фактор (а именно на наличие за пределами Франции/России большого количества носителей соответствующих языков) и связанных с использованием престижного культурного наследия как ключевого инструмента общественной дипломатии. Из них непосредственно проистекает необходимость защищать “французское/российское мировоззрение” и “позиции России/Франции на международной арене”. Они также помогают оправдывать сомнительную постколониальную политику, которая велась во “французской Африке” в 1960—1970-х годах и ведется Россией в «ближнем зарубежье». В обоих случаях коммерческие и военные интересы бывшей метрополии накладываются на стремление поддерживать клиентские сырьевые режимы в постколониальных странах.
 
Де Голль также не доверял Британии и был настроен резко антиамерикански. Он был убежден, что “атлантизм”, то есть англосаксонская модель мировой политики, излишне агрессивна по отношению к остальному миру, и поэтому вывел Францию из связанных с НАТО структур. При этом де Голль считал, что континентальная Европа — как в классическом смысле, так и в смысле германо-французского партнерства, — может обеспечить намного больше перспектив для мирного сотрудничества между “Западом” и тогдашним Третьим миром.
Подозрительно относясь к общеевропейским институтам, де Голль выступал за Европу наций, относительно дружественную Советскому Союзу, в котором он видел новое обличие традиционной России. Здесь нетрудно заметить параллели с мировоззрением современного российского государства, которое также выступает за Европу наций, тесно во взаимодействующих с Россией и дистанцирующихся как от “атлантистского” мира и его институтов (таких, как НАТО), так и от брюссельских общеевропейских структур.
Безусловно, между путинизмом и голлизмом — а также между Путиным и де Голлем и между российским обществом и французским — существуют заметные различия. Однако сопоставление друг с другом этих двух политических режимов вполне продуктивно. Оно помогает нам воспринимать современное Российское государство в большей степени как “нормальное” явление. Политически нагруженные определения путинского режима, которыми пользуются многие его политические противники, а также некоторые западные политики, откровенно демонизируют его, но не позволяют ученым и аналитикам понять его природу. Между тем, ничего исключительного — и исключительно российского — в нем нет. Путин — это сравнительно классический пример патриархального лидера, сумевшего консолидировать травмированное общество и обеспечить гражданский мир на основе консенсуса вокруг национального величия и консервативных ценностей.
 
Такие модели обычно рушатся, когда они исчерпывают свое историческое предназначение, достигнув гражданского мира. Тем не менее, они нередко отражают переломные моменты в истории своих стран. Отчасти они укоренены в базовых потребностях общества и, соответственно, создаются совместно обществом и государством, а не просто насаждаются сверху».
 
 
 
№ 13
Россия не является ни глобальной угрозой, ни умирающей сверхдержавой, какой ее рисует Америка в своих всё более истеричных фантазиях, а глава российского государства уж никак не может считаться суперзлодеем. Этой позиции придерживается Марк Лоренс Шред, изложивший свои аргументы на страницах влиятельного американского журнала «Foreign Policy».
 
 
«Американская истерия вокруг российского президента Владимира Путина набирает обороты и вряд ли прекратится в ближайшее время. На данный момент она имеет лишь косвенное отношение к обвинениям, что Путин сделал Дональда Трампа своей “марионеткой” или что Трамп — или генеральный прокурор Джефф Сешнс, или немало представителей администрации — в сговоре с российскими олигархами.
 
Возможно, вы слышали о внезапной смерти постпреда России в ООН Виталия Чуркина. Как нам говорят, это всё гнусные происки Кремля. На деле это не первый случай гибели российского дипломата за последнее время — подозрительно, не так ли? И, между прочим, пока вы были зациклены на подрыве Россией американского общества посредством психологической войны, вы, возможно, упустили наращивание влияния страны в Сирии. И провоцирование Японии. И вмешательство в дела Англии. И “посев хаоса” на Балканах. И в Прибалтике. И на Украине. И возможное вторжение в Белоруссию. И Финляндию. И если этого будет не достаточно, у Путина есть “генеральный план” свержения всего европейского и мирового демократического порядка. Мы могли бы отступить и сказать, что Россия “правит миром”.
 
Учитывая эту преобладающую в американской политической полемике претенциозность, граждане и эксперты справедливо обеспокоены возможным геополитическим соперничеством с Россией. Но так ли на самом деле грозен и повсеместен режим Путина, каким его представляют?
 
Западные эксперты в своих комментариях по вопросу амбиций внешней политики Кремля делятся, как правило, на два противоположных лагеря с разными отправными точками: одни отталкиваются от внешней политики России, другие — от внутренней. В своих оценках и выводах обе стороны склонны к преувеличению, хотя и в разных направлениях. Так же бесполезно пытаться понять реальные российские амбиции или реагировать на них.
 
Первый лагерь я называю “Путлер” — гибрид Путина с Адольфом Гитлером, двух лидеров, объединять которых западным специалистам нравится, кажется, больше всего. Во многом благодаря российской аннексии Крыма и интервенции в Донбассе 2014 г., эта точка зрения изображает Россию в качестве главной угрозы либеральной демократии: страшная, агрессивная, экспансионистская и реваншистская реинкарнации Советского Союза во главе с Путиным, олицетворяющим наихудшие проявления авторитаризма. Уходя корнями в исторические аналогии ХХ века, в особенности это касается Второй мировой войны, лагерь этот косвенным образом диктует необходимость военного противостояния — любые менее радикальные меры, включая экономические санкции, сродни слабовольной политике умиротворения в стиле Чемберлена, — чтобы спровоцировать сравнение с нацистами.
Другой излюбленной исторической аналогией для “путлеровцев” является холодная война. Многие наблюдатели считают, что роковая “холодная война 2.0” уже началась (только, как они забывают упомянуть, что началась она без идеологии коммунизма, гонки ядерных вооружений, реалистичной политики балансирования, глобальной конкуренции за подконтрольные силы или любых других элементов, определявших первую холодную войну). Последнее заявление спикера Палаты представителей Пола Райана, назвавшего Россию “глобальной угрозой, которой руководит агрессивный человек”, несомненно, подпадает под эту школу мышления, наряду с его же репликой, что наложенные президентом Бараком Обамой санкции стали результатом слишком явной политики умиротворения.
 
Переходя от геополитических амбиций к российской внутренней политике, мировоззрение “путлеровцев” делает упор на укреплении Путиным самодержавного управления, фальсификации выборов, преследовании и убийстве оппозиционных журналистов, ограничении гражданских свобод и использовании дезинформации через государственные СМИ, дабы сбить с толку общественность и получить над ней контроль. Это характеристика Путина как безудержного деспота, намеревающегося использовать “абсурдность и нереальность” в качестве инструментов достижения своих целей, граничит, как часто бывает в таких случаях, с истерией, зато, надо полагать, привлекает много интернет-пользователей.
Противоположностью мировоззрения “Путлер” является лагерь “Умирающий медведь”. Его подход ставит под сомнение исходящую от России угрозу и предсказывает застой, коррупцию и упадок. Термин зародился среди специалистов по демографии, обескураженных туманными перспективами российской системы здравоохранения, но мог также обоснованно включить политические, социальные и экономические ограничения. Спору нет — здравоохранение и демографическая статистика России сильно отстают от показателей Западной Европы и США, учитывая ее относительно высокий уровень смертности, относительно низкую рождаемость и среднюю продолжительность жизни уровня захудалых африканских стран. В среднесрочной и долгосрочной перспективе это означает демографический спад: меньше россиян — меньше налогоплательщиков, призывников и государственных ресурсов; всё это оказывает негативное влияние на рост потенциала России. Есть множество других ограничений российского потенциала в отношении будущего экономического роста: ее измученная чрезмерной зависимостью от добычи ресурсов недиверсифицированная экономика; растущая, неуклюжая, коррумпированная и препятствующая предпринимательской деятельности государственная бюрократия; технологическая отсталость; и клептократическая политическая система, которая поощряет продвижение “своих людей” на руководящие должности, а развитие делает невыгодным. Без диверсификации и свободы экономика России, как нам говорят, “достигла дна”. Кряхтя под тяжестью западных санкций и низких мировых цен на нефть, Министерство экономического развития России не прогнозирует до 2035 г. никакого реального улучшения качества жизни.
 
Некоторые приверженцы лагеря “Умирающего медведя” считают агрессию России во внешней политике, в том числе вторжения на Украину и в Сирию, не более чем попыткой Путина отвлечь патриотически настроенных граждан от убогости собственного существования и поспособствовать их объединению вокруг идеи патриотизма, поскольку он не может обеспечить законность деятельности, ассоциировавшуюся с движимым заоблачными ценами на нефть экономическим ростом начала 2000-х годов. В то время как “Путлер” призывает к конфронтации, “Умирающий медведь” говорит о выборе между управлением или социальной изоляцией, а то и выходом из боя: зачем принимать Россию всерьез, если она в любом случае обречена?
 
Позицию лагеря “Умирающего медведя” отражают пренебрежительные публичные заявления президента Обамы о том, что Россия — в лучшем случае “региональная держава”, “слабая страна”, которая ничего достойного, “кроме нефти, газа и оружия”, не производит, и что ее международные вмешательства мотивированы “не силой, а слабостью”.
Реальность, разумеется, находится где-то между этими двумя крайностями. Россия не является, как многие боятся, глобальной угрозой, но и на развал не обречена. Геополитическая мощь России действительно сдерживается демографической, экономической, социальной и политической слабостью, но они не настолько критичны, как их часто представляют. Сегодня уровень здоровья и продолжительности жизни россиян выше, чем когда-либо. Несмотря на то, что уменьшение количества женщин детородного возраста предполагает долгосрочный демографический спад, благодаря превосходящей смертность рождаемости в России недавно, впервые с момента краха коммунизма, был зарегистрирован естественный прирост населения.
 
С экономической точки зрения, рубль стабилизировался после обвала в конце 2014-го, а рецессия 2014—2015 гг. статистически завершена.
 
Однако не все еще трудности остались позади, поскольку снижение цен на нефть ведет к уменьшению государственных доходов, а в обозримом будущем и частных инвестиций, что будет неизбежно означать застой и медленный рост. Экономические показатели России настолько тесно связаны с государственными расходами, что любое сокращение расходов, несмотря на снижение объема перекачиваемой нефти, отразилось бы на всей экономике. И экономика, в конечном счете, ограничивает свои политические варианты. Хотя геополитические гамбиты Путина на Украине и в Сирии могут повысить рейтинг его популярности, они происходят за счет роста нищеты и задержек заработной платы, что способствует заметному росту трудовых протестов в масштабах страны. С целью поддержания внутренней безопасности, Кремлю придется решать эти пока что легко контролируемые социально-экономические проблемы, ограничив ресурсы, затрачиваемые на политический авантюризм в Сирии, на Украине и за их пределами, не говоря уж об инвестициях в здравоохранение, образование, науку и инфраструктуру. Получить все сразу Россия не может.
 
Поэтому, несмотря на высокий уровень вмешательства в дела США, в обозримом будущем Россия готова продолжать выкарабкиваться, а экономическая и демографическая стагнация будет сдерживать ее благородные геополитические цели. Неудивительно, что в 2020 г. Россия будет больше похожа на саму себя в 2012 или 2016 г., а не на экспансионистский Советский Союз 1944-го или разваливающийся Советский Союз 1991-го. Таким образом, внешнюю политику США в отношении России не следует основывать ни на милитаризации и конфликтах лагеря “Путлер”, ни на предлагаемой “Умирающим медведем” социальной изоляции, а на уважительном подходе, признающем взаимозависимость различных стратегических интересов России, которые вполне могут противоречить вашингтонским.
 
Проблема, однако, заключается в том, что бездействие — прогноз не особо привлекательный, то есть делается не часто. Причин этому две. Первая — отсутствие глубокого понимания организации российского управления. Большинство экспертов знают, как выглядит либеральная демократия, и — если верить знаниям о демократизации (а для скептицизма есть веские основания, особенно в эпоху Трампа) — что, стабилизировавшись, демократические системы становятся надежны и долговечны. Мы также понимаем, что автократии тоже могут быть стабильны: достаточно взглянуть на долговечность правления Фиделя Кастро на Кубе или династии Кимов в Северной Корее. Гораздо хуже дело обстоит с пониманием политических систем, подобных российской, которая не является ни полностью демократической, ни полностью самодержавной. Теоретики процесса демократизации долго пытались понять похожие на российский режимы типа “нелиберальная демократия” или “конкурентный авторитарный”, которые сочетают в себе демократические и недемократические элементы. Если под либеральной демократией понимается наиболее благоприятная конечная точка, закономерно предположить, что Россия просто-напросто “застряла” на переходном этапе, вместо того, чтобы самостоятельно добиться некоего подобия стабильного равновесия.
 
Во-вторых, наблюдатели за событиями в России, до сих пор преследуемые легендарным провалом кремленологов предугадать одно из самых значительных геополитических событий ХХ в. — распад коммунистической системы и Советского Союза, — похоже, развили особую чувствительность к любым экономическим или социальным признакам-предвестникам беды для путинского режима. Потрясший Россию в 2008 г. мировой финансовый кризис называли “концом эпохи Путина”. В ходе народных протестов против его переизбрания в 2011—2012 гг. эксперты говорили о “начале конца Путина”. Революция в соседней Украине тоже предвещала “конец Владимира Путина”. Как выясняется, конкурентоспособные авторитарные режимы в целом, и путинский в частности, оказываются, как правило, на удивление прочными.
 
Принимая во внимание выдающееся положение России в американском политическом дискурсе, необходимо трезво оценивать ее возможности и ограничения. Россия не является ни безжалостной силой, ни слабым звеном, коими ее время от времени клеймят. Хорошо аргументированная политика России начинается с подавления истерии, продолжавшейся достаточно долго, чтобы это признать, с последующим принятием соответствующих мер».
 
 
 
№ 14
Одна из самых громких статей последнего времени — в русле разговора о нашем президенте — появилась в американском еженедельнике «The New Yorker» под названием «Трамп, Путин и новая холодная война: Что стоит за российским вмешательством в выборы 2016 года». Ее авторы — Эван Оснос, Дэвид Ремник и Джошуа Яффа.
 
 
 
1. Уязвимые места
12 апреля 1982 г. председатель КГБ Юрий Андропов приказал сотрудникам внешней разведки осуществить “активные мероприятия”, направленные против кампании по переизбранию Рональда Рейгана. В отличие от классического шпионажа, то есть сбора секретной информации, цель “активных мероприятий” состояла в том, чтобы повлиять на те или иные события, то есть ослабить противника с помощью фальшивок, групп подставных лиц и других бесчисленных приемов, отточенных за время холодной войны. Советское руководство считало Рейгана непримиримым милитаристом. Как следует из подробных заметок Василия Митрохина, высокопоставленного сотрудника и архивиста КГБ, сбежавшего в Великобританию, советская разведка пыталась внедриться в национальные комитеты Республиканской и Демократической партий, популяризировать лозунг “Рейган — это война” и дискредитировать президента, представив его коррумпированным слугой военно-промышленного комплекса. Видимого эффекта эти усилия не дали. Рейган победил в сорока пяти из пятидесяти штатов.
Во время холодной войны “активными мероприятиями” пользовались обе стороны. В 1960-х годах советские разведчики распространили слух, будто американские власти причастны к убийству Мартина Лютера Кинга. В 1980-х они же выдумали историю о том, что американская разведка якобы создала ВИЧ в лаборатории в Форт-Детрике, штат Мэриленд. Они регулярно оказывали поддержку левацким партиям и повстанцам. ЦРУ, в свою очередь, работало над попытками свержения режимов в Иране, Бразилии, Чили, Панаме, на Кубе и Гаити — с помощью денег, пропаганды, а порой и прибегая к насильственным методам, дабы левые партии не смогли победить на выборах; так было в Италии, Гватемале, Индонезии, Южном Вьетнаме, Никарагуа. После распада Советского Союза, в начале 1990-х, ЦРУ обратилось к России с просьбой отказаться от “активных мероприятий” по распространению дезинформации, которые могли бы повредить США. Россия пообещала это сделать. Но в 2000 г., когда резидент российской разведки в Нью-Йорке Сергей Третьяков перебежал на американскую сторону, он рассказал, что “активные мероприятия” Москвы никогда не прекращались. “Ничего не изменилось, — писал он в 2008 г. — Россия сейчас делает всё возможное, чтобы помешать США”.
 
Путин, который всегда готов обвинить Запад в лицемерии, часто указывает на эту историю. Он проводит прямую линию от западной поддержки антимосковских “цветных революций” в Грузии, Киргизии и Украине, в результате которых свергли коррумпированных лидеров, остававшихся с советских времен, к одобрению восстаний “арабской весны”. Пять лет назад он обвинил госсекретаря Хиллари Клинтон в организации антикремлевских протестов в Москве, в том числе акций на Болотной площади. “Она задала тон некоторым деятелям внутри страны, дала сигнал, — сказал Путин. — Они этот сигнал услышали и при поддержке Госдепа США начали активную работу”. Никаких доказательств в поддержку этого обвинения представлено не было. Он считает, что некоммерческие организации и общественные объединения, такие, как “National Endowment for Democracy”, “Human Rights Watch”, “Amnesty International” и «Голос», — всего лишь кое-как замаскированные инструменты для смены его режима.
 
Американские чиновники, обеспечивающие работу той системы, которую Путин считает угрозой его собственному существованию, видят в его риторике стратегию ложных моральных эквивалентов — принцип “А сами-то вы чем лучше?” Бенджамин Роудз, который при президенте Обаме был заместителем советника по национальной безопасности, — среди тех, кто отвергает логику Путина, но всё же он сказал, что Путин не во всем неправ, и добавил, что в прошлом “мы участвовали в сменах режимов в разных странах мира, и, с его точки зрения, это та веревка, на которой нас можно повесить”.
 
Президентская кампания 2016 г. была для Путина предметом особо острого интереса. Он ненавидел Обаму, который после аннексии Крыма и вторжения в Восточную Украину ввел экономические санкции против друзей Путина. Российское телевидение изображало Обаму как слабого, нецивилизованного и лишенного мужественности политика. Клинтон, с точки зрения Путина, была еще хуже — для него она воплощение либеральной интервенционистской тенденции в американской внешней политике, больший “ястреб”, чем Обама, и препятствие для снятия санкций и восстановления геополитического влияния России. В то же время Путин искусно льстил Трампу, который делал необычайно комплиментарные заявления о его силе и эффективности как лидера. Еще в 2007 г. Трамп объявил, что Путин “очень много делает для восстановления имиджа России”. В 2013 г., перед поездкой в Москву, где проходил организованный им конкурс “Мисс Вселенная”, Трамп в твиттере задавался вопросом, встретится ли он с Путиным и, “если да, то станет ли он моим новым лучшим другом?” Во время президентской кампании Трамп восхищался Путиным как великолепным лидером, который превратил администрацию Обамы в “посмешище”.
 
Тем, кто интересуется “активными мероприятиями”, цифровая эпоха предоставила куда более соблазнительные возможности, чем те, что были во времена Андропова. Национальные комитеты обеих крупных американских партий дали хакерам то, что специалисты по компьютерной безопасности называют большой “площадью атаки”. Имея дело с политикой на высшем уровне, они тем не менее не имели той защиты, которая полагается важным государственным институтам. Руководитель избирательного штаба Хиллари Клинтон и бывший глава администрации Билла Клинтона Джон Подеста должен был иметь представление о том, сколь уязвимы современные коммуникации. В качестве старшего советника в администрации Обамы он был посвящен в вопросы цифровой безопасности. Но даже он не побеспокоился о том, чтобы защитить свой электронный почтовый ящик хотя бы самым элементарным средством — двухэтапной верификацией.
 
“Честно говоря, моя команда и я переоценили свою осторожность в обращении со ссылками, по которым мы кликаем”, — сказал Подеста. Однажды он получил фишинговое письмо якобы от “администрации Gmail” с призывом “немедленно сменить пароль”. Компьютерный специалист, к которому Подеста обратился за советом, по ошибке ответил, что это “законное письмо”.
 
Американский политический ландшафт также оказался особенно уязвимым для дезинформации (в оригинале последнее слово дано по-русски. — Ред.), рассчитанной на то, чтобы разрушить доверие к официальной версии событий или к самому понятию правды. Согласно исследованию Pew Research Center, американцы оказались более разделены идеологически, чем когда-либо в последние два десятилетия. Доверие к основным СМИ упало до самого низкого в истории уровня. Обстановка раскола в медиасфере способствовала возникновению конспирологических теорий практически обо всем — от места рождения Барака Обамы (предположительно Кения) до причин изменения климата (козни китайцев). Трамп, выстраивая свой политический имидж, распространял такие теории.
 
“Свободные общества часто переживают раскол из-за того, что у людей есть свои собственные взгляды, и бывшая советская и нынешняя российская разведка пытались извлечь из этого выгоду, — сказал бывший генерал КГБ Олег Калугин, с 1995 г. живущий в США. — Их цель — углубить раскол”. Такая стратегия особенно полезна, когда такая страна, как Россия, которая сейчас значительно слабее, чем в советские времена, ведет геополитическую борьбу против более сильного противника.
 
В начале января, за две недели до инаугурации, директор национальной разведки США Джеймс Клэппер опубликовал доклад с выводом о том, что Путин приказал провести кампанию влияния с целью повредить избирательным перспективам Клинтон, усилить позиции Трампа и “подорвать доверие общества к демократическому процессу в США”. Несекретная часть доклада содержит больше утверждений, чем доказательств. Разведчики утверждают, что это было необходимо для защиты их методов сбора информации.
Критики доклада не раз отмечали, что разведслужбы в месяцы, предшествовавшие началу войны в Ираке, подтвердили ошибочные оценки ситуации с иракским оружием массового поражения. Но в разведывательном сообществе был глубокий раскол относительно действительного объема иракской оружейной программы; вопрос об ответственности России за кибератаки перед выборами 2016 г. таких раздоров не вызвал. Семнадцать федеральных разведывательных агентств были согласны, что Россия ответственна за взлом серверов.
Свидетельствуя в Сенате, Клэппер описал беспрецедентные усилия, предпринятые Россией для вмешательства в американский избирательный процесс. Операция включала в себя взлом электронной почты демократов, публикацию содержания похищенных писем с помощью WikiLeaks и манипулирование соцсетями, с помощью которых распространялись фейковые новости и агитация за Трампа.
 
Поначалу Трамп высмеивал это расследование как “охоту на ведьм” и сказал, что атаки могут исходить от кого угодно — от русских, от китайцев или от “какого-то типа весом в двести килограммов, сидящего на собственной кровати”. В конце концов, он неохотно согласился с результатами расследования, но утверждал, что российское вмешательство “не оказало абсолютно никакого влияния на исход выборов”. Автор книги о КГБ “Государство в государстве” Евгения Альбац сказала, что Путин, скорее всего, не верил, что может изменить исход выборов, но из-за своей нелюбви к Обаме и Клинтон делал всё возможное, чтобы усилить позиции Трампа и подорвать доверие Америки к ее политической системе. Путин не был заинтересован в том, чтобы операция оставалась тайной, сказала Альбац. “Он хотел сделать ее настолько публичной, насколько это возможно. Он хотел, чтобы о его присутствии знали, <…> хотел показать, что он может войти в ваш дом и делать там, что хочет, — неважно, что именно”.
 
2. Холодная война 2.0
Примечательно, что администрация Обамы узнала об операции хакеров только в начале лета — через девять месяцев после того, как ФБР впервые сообщило Национальному комитету Демократической партии о взломе, — и не решалась предпринимать слишком сильные ходы, опасаясь, что это будет выглядеть как игра на стороне одной из партий. Руководители Пентагона, Госдепа и разведслужб несколько раз в течение лета встречались, но их интересовало в основном то, как защитить избирательные комиссии штатов от атак хакеров в день выборов.
 
Такая осторожность разозлила ближний круг Клинтон. “Мы понимаем, что они не свободны в своих действиях, — сказал один из старших советников Клинтон. — Но почему бы Бараку Обаме не выйти в Овальный кабинет или в Восточный зал Белого дома и не сказать: "Сегодня я обращаюсь к вам, чтобы проинформировать о том, что происходит нападение на США. Российское государство на высшем уровне пытается оказать влияние на наш самый ценный актив — нашу демократию, — но я не позволю этому случиться". Тогда огромное большинство американцев приняло бы это во внимание. Я считаю, что мы не имеем права возлагать на кого-либо вину за исход выборов, но одно меня изумляет — я не могу понять, почему в Белом доме не объявили тревогу”.
 
Окружение Обамы, критикуя команду Клинтон за то, что она не смогла добиться победы в штатах, где, казалось бы, поддержка избирателей была обеспечена, — в таких, как Висконсин, Мичиган и Пенсильвания, — настаивает на том, что Белый дом действовал соответственно ситуации. “Что мы могли сделать? — сказал Бенджамин Роудз. — Мы сказали об их действиях, так что все могли узнать, что все публикации WikiLeaks и фальшивые новости были связаны с Россией. У нас не было способа остановить распространение украденной переписки и фейков. Нам оставалось только обличить это”.
 
В прошлом сентябре на саммите G20 в Китае Обама жестко обратился к Путину, потребовав “прекратить это” и не вмешиваться в ноябрьские выборы; иначе, сказал он, возможны “серьезные последствия”. Путин не отрицал и не подтвердил причастность к действиям хакеров, но ответил, что США давно уже финансируют издания и гражданские объединения, которые вмешиваются в дела России.
 
В октябре, когда одно за другим появлялись свидетельства российского вмешательства, руководители американских органов национальной безопасности встретились, чтобы обсудить план ответа. Предлагали обнародовать компрометирующую информацию о высокопоставленных россиянах, в том числе об их банковских счетах, а также провести кибератаку против Москвы. Госсекретарь Джон Керри беспокоился, что такие планы могут помешать дипломатическим усилиям, направленным на то, чтобы добиться сотрудничества России с Западом в Сирии (в конечном счете, все старания дипломатов закончились провалом). В результате главы агентств единодушно согласились проявить умеренность; 7 октября администрация опубликовала заявление, объявив, что уверена в том, что почту национального комитета Демократической партии взломали русские. Администрация не хотела реагировать слишком бурно, чтобы ее действия не казались политически мотивированными и не усиливали позицию Трампа с его идеей о возможной фальсификации голосования.
Белый дом ждал признаков того, что российская разведка переходит, по выражению одного из высокопоставленных сотрудников сферы национальной безопасности, “границу между влиянием и неблагоприятным воздействием, непосредственно касающимся баланса голосов”, но так и не нашел свидетельств того, что это было сделано. В то время Клинтон была явным фаворитом, и это, как сказал чиновник, повлияло на решение Обамы воздержаться от более агрессивного ответа: “Если мы решимся на мощную ответную акцию, это фактически сыграет на делегитимизацию выборов”.
 
Ощущение такой же осторожности сохранялось и в переходный период, когда Обама сосредоточился на гладкой передаче власти. Госсекретарь Керри предлагал создать независимую двухпартийную группу для расследования российского вмешательства в выборы — по образцу комиссии по расследованию терактов 11 сентября 2001 г., состоявшей из пяти республиканцев и пяти демократов; та комиссия опросила больше двухсот свидетелей. Как рассказали два высокопоставленных чиновника, Обама рассмотрел предложение Керри, но в конце концов отклонил его — отчасти из-за уверенности, что республиканцы в Конгрессе воспримут это как действия в поддержку одной из партий. Один из его помощников, который поддерживал идею Керри, сказал: “Это запустило бы процесс, и Трампу было бы трудно его остановить. Теперь добиться этого намного труднее”.
В переходный период сотрудники администрации Обамы получали информацию о том, что Трамп был каким-то образом скомпрометирован или принужден действовать в интересах России. “Русские делают ставку на определенных людей, не зная, что именно из этого может выйти, — сказал один из высокопоставленных сотрудников администрации. — Они получают рычаги влияния на этих людей”. Но твердых доказательств таких подозрений в отношении Трампа так и не появилось. Еще один сотрудник администрации сказал, что в период передачи власти засекреченная информация разведки показала многочисленные контакты между окружением Трампа и представителями России, но ничего такого, что говорило бы о помощи или скоординированном вмешательстве в выборы. “У нас, насколько мне известно, не было однозначной информации о факте заговора”, — сказал чиновник. Однако этот вопрос никуда не исчез и со всей вероятностью окажется в центре внимания парламентских комиссий по расследованию.
 
К 20 января, дню инаугурации, набралось столько свидетельств широкомасштабной российской операции, что была создана совместная целевая группа ЦРУ, ФБР, АНБ и службы расследования финансовых преступлений при Минфине. Три сенатских комитета, в том числе комитет по разведке, начали свои расследования; некоторые из демократов опасаются, что администрация Трампа будет пытаться этому мешать. Хотя сенаторы из комитета по разведке не имеют права разглашать секретную информацию, у них есть способы дать понять, что существуют основания для беспокойства. Через три недели после выборов сенатор-демократ от Орегона Рон Уайден и шесть других членов комитета направили Обаме открытое письмо, где заявили: “Мы считаем, что есть дополнительная информация о российском государстве и выборах в США, которую следует рассекретить и обнародовать”. На слушаниях в январе Уайден пошел еще дальше. Задавая вопросы директору ФБР Джеймсу Коуми, он ссылался на публикации в прессе о том, что некоторые из партнеров Трампа были связаны с россиянами, близкими к Путину. Уайден спросил, готов ли Коуми рассекретить информацию об этом и “представить ее американскому народу”. Коуми ответил: “Я не могу об этом говорить”. Таким образом вопросы Уайдена достигли своей цели.
 
Позже Уайден сказал в интервью: “Меня всё больше беспокоит, что секретностью сейчас пользуются в интересах не столько национальной, сколько политической безопасности. Мы хотели, чтобы это стало достоянием гласности до прихода новой администрации. Не помню случая, чтобы к запросу о рассекречивании присоединились сразу семь сенаторов”. На вопрос о том, подозревает ли он сам, что были неподобающие контакты между избирательным штабом Трампа и группами российских интересов, Уайден ответил, что не может касаться этой темы, не раскрывая секретную информацию. “Но вот что я могу сказать: я уже много месяцев считаю, что определенную информацию нужно рассекретить, — заявил он. — Если иностранная держава вмешивается в работу американских институтов, нельзя просто сказать "а, это обычное дело" и этим ограничиться. Существует такая вещь как исторический императив”. Ознакомившись с секретными материалами, сенатор-демократ от Вирджинии Марк Уорнер сказал о расследовании: “Очень может быть, что это самая важная вещь, которой я занимаюсь в своей общественной жизни”.
 
За две недели до инаугурации представители разведки проинформировали и Обаму, и Трампа о досье, собранном бывшим британским разведчиком Кристофером Стилом и содержащем неподтвержденные сведения. 35-страничное досье, в которое включена информация о поведении Трампа во время поездки в Москву в 2013 г., было передано различным изданиям противниками кандидатуры Трампа. Из досье следует, что у России были материалы личного и финансового характера, которыми можно было воспользоваться для шантажа Трампа. В досье говорится, что россияне “обрабатывали и поддерживали Трампа, помогали ему” годами. Как говорят бывшие и действующие правительственные чиновники, непристойные подробности, содержащиеся в досье, вызвали скептицизм у некоторых членов разведывательного сообщества, которые, как сказал один из них, посчитали материалы слишком пикантными, чтобы их можно было представить президенту. Но в последующие недели некоторые из менее взрывоопасных утверждений, касающиеся разговоров с иностранцами, были подтверждены. “Они продолжают расследовать то, о чем говорится в досье, и многое подтверждается”, — сказал разведчик. “Некоторые в разведывательном сообществе считают, что российские спецслужбы стали собирать информацию о Трампе во время его поездки в Россию в 2013 г. из-за того, что он встречался с олигархами, которые могли держать деньги за границей, а это в глазах Путина признак нелояльности”.
 
Трамп утверждал, что досье — фейк. Пресс-секретарь Путина назвал его “чистым вымыслом”. Но сенатор Джон Маккейн, перед тем как досье было опубликовано, передал его ФБР; позже некоторые его коллеги говорили, что это станет частью расследования действий Трампа. Сенатор-республиканец от Северной Каролины Ричард Бёрр, председатель комитета по разведке, поклялся расследовать “всё, что сообщают нам разведданные”.
 
 
***
Многие в органах безопасности считают, что взломы электронной почты — часть более широкой и очень тревожной картины — стремления Путина разрушить веру американцев в свою систему и подорвать дипломатическими, финансовыми и военными средствами союзы западных стран, которые изменили послевоенный мир.
Незадолго до ухода из Белого дома Бенджамин Роудз сказал, что администрация Обамы убеждена, что Путин перешел к “атакующим действиям за пределами того, что он рассматривает как свою сферу влияния”, поддерживая “развал” Евросоюза, дестабилизируя НАТО и досаждая объекту своей самой острой ненависти — Соединенным Штатам. “Сейчас мы в новой фазе: русские заняли наступательную позицию, которая угрожает всему международному порядку”, — заявил он. С подобным предупреждением выступила и Саманта Пауэр вскоре после ухода с поста представителя США в ООН. Россия, как она говорит, “предпринимает шаги, ослабляющие основанный на правилах порядок, который приносил нам пользу на протяжении семи десятилетий”.
 
Примерно два десятилетия американо-российские отношения находятся в диапазоне между напряженными и практически никакими. Хотя две страны достигали соглашений по разным вопросам, включая торговлю и контроль над вооружениями, общая картина мрачная. Многие российские и американские эксперты без малейших колебаний пользуются таким выражениями, как “вторая Холодная война”.
 
Уровень напряжения вызвал тревогу у опытных политиков с обеих сторон. “Сейчас мы в ситуации, в которой сильный лидер относительно слабой страны действует против слабых лидеров относительно сильных стран, — сказал бывший заместитель верховного командующего объединенными силами НАТО генерал сэр Ричард Ширрефф. — Этот сильный лидер — Путин, и всем заправляет сейчас он”. Ширрефф считает, что российская агрессия и значительное усиление военной группировки поблизости от границ стран Балтии, включая развертывание авианосного флота на северных морях, баллистических ракет “Искандер”, способных нести ядерные боеголовки, и противокорабельных ракет, стали ответом на уход сил НАТО из Европы. Кремль, в свою очередь, рассматривает расширение НАТО вплоть до границ России как провокацию и указывает на такие шаги США, как создание новой наземной базы противоракетной обороны в румынской коммуне Девеселу.
 
Роберт Гейтс, который был министром обороны и при президенте Буше-младшем, и при Обаме, описывает отношения между Обамой и Путиным как “отравленные” и возлагает как минимум часть вины на Обаму: по мнению Гейтса, говорить о России как о “региональной державе”, как это делал Обама, — “то же самое, что называть ИГИЛ "юниорской командой"”. “Думаю, перед новой администрацией стоит серьезный вызов — она должна остановить движение американо-российских отношений по нисходящей спирали, при этом сопротивляясь агрессии Путина и в целом его силовой манере, — сказал Гейтс. — Каждый раз, когда НАТО делает какой-то ход или Россия делает ход вблизи ее границ, следует ответ. До чего это дойдет? Нужно остановить эту нисходящую спираль. Проблема в том, как это сделать так, чтобы не подарить Путину большую победу”.
 
В Москве некоторые тоже встревожены. Политический и военный аналитик Дмитрий Тренин из Московского центра Карнеги, у которого хорошие связи в верхах, в начале осени, еще до победы Трампа, сказал: “Мы на пути к "кинетическому" столкновению в Сирии”. По его словам, Кремль ожидал, что Хиллари Клинтон после своей победы предпримет военную операцию в Сирии, возможно, установит закрытые для полетов зоны и “даст русским почувствовать, что возвращается Афганистан”. Потом он добавил: “На этом воображение покидает меня”.
Как говорит научный руководитель московского Института США и Канады Сергей Рогов, никогда еще при жизни нынешнего поколения враждебность между двумя странами не была такой глубокой. “Я провел много лет в окопах первой Холодной войны и не хочу умереть в окопах второй, — сказал Рогов. Мы вернулись в 1983 год, и меня не радует, что я таким образом становлюсь на 34 года моложе. Это пугает”.
 
3. Мир Путина
Нелюбовь Путина к Западу и его амбициозная идея основать идеологию антизападного консерватизма коренятся в его опыте, связанном с упадком и разрушением — не коммунистической идеологии, которая никогда не была в центре внимания его поколения, а, скорее, могущества и гордости России. Путин, родившийся в 1952 г., вырос в Ленинграде, городе, пережившем в годы Второй мировой войны 900-дневную блокаду и голод. Его отец был тяжело ранен на войне. В 1975 г. 23-летний Путин начал работать в КГБ; позже его отправили в командировку в Восточную Германию.
 
Оказавшись в одном из самых мрачных государств-сателлитов СССР, Путин совершенно не мог почувствовать то ощущение пробуждения и новых возможностей, которое сопровождало перестройку. Всё, что он ощутил, — это нарастающая безответственность государства. В момент падения Берлинской стены в ноябре 1989 г. он находился в подвале одного из зданий в советском дипломатическом квартале в Дрездене, где жег секретные документы. Когда толпа немцев угрожала ворваться в здание, дипломаты звонили в Москву и просили содействия, но, по словам Путина, Москва молчала.
 
Путин вернулся в Россию, и там он тоже чувствовал всё тот же постимперский распад. Запад больше не боялся советской державы, Центральная и Восточная Европа вышла из-под контроля Москвы, а пятнадцать советских республик шли каждая своим путем. Империя, созданная Екатериной Великой и Иосифом Сталиным, таяла на глазах.
В Москве западные журналисты могли договариваться о посещении разрушающихся атомных объектов, некогда секретных подземных бункеров и наполовину опустевших лагерей. Самые страшные фигуры в советской системе — руководители КГБ, армии, компартии — устроили в августе 1990 г. провальную попытку государственного переворота и попали в печально известную тюрьму — “Матросскую Тишину”. Другие высокопоставленные чиновники, лояльные советской власти, отказываясь подчиняться новому порядку, сами вершили над собой суд. Министр внутренних дел, понимая, что его вот-вот арестуют, оставил записку (“Жил я честно — всю жизнь”), застрелил свою жену, засунул ствол револьвера себе в рот и спустил курок.
Жителям Запада, опьяненным триумфальным чувством победы в холодной войне, легче было обращать внимание на новые свободы, чем на новые тревоги миллионов россиян. Падение империи означало потерю двух миллионов квадратных километров — территории, большей, чем вся Индия. Десятки миллионов этнических русских внезапно оказались “за границей”. Россияне обрели свободу самовыражения, передвижения, совести и ассоциации, но вместе с тем и чувство потери ориентации, унижения, невозможности что-то изменить в своей судьбе.
В своих речах и интервью Путин не упоминает чувство освобождения после падения коммунизма и Советского Союза; он вспоминает 1990-е как время полного хаоса, из которого западные партнеры пытались извлечь выгоду, требуя от России, чтобы она приняла все — от расширения НАТО на восток до вторжения в дружественные ей славянские страны бывшей Югославии. Это общая картина, которая игнорирует некоторые упрямые факты. Запад принял Россию в экономический альянс G8. Насилие на Балканах было самым страшным в Европе со времен Второй мировой войны, и без западной интервенции оно могло бы продолжаться. А при расширении НАТО интересы России были не единственным, что принималось во внимание: Польша, Чехословакия и другие страны региона стали по-настоящему независимыми и хотели защиты.
 
“Мне казалось гротескно несправедливым, если это слово вообще применимо в геополитике, что жителями Центральной Европы снова собирались манипулировать, — сказал ведущий советник президента Билла Клинтона по России и региону Строуб Толботт. — Если бы им сказали, что они должны жить в преддверии ада, чтобы не задеть чувства россиян и не напугать их, сдержать народный гнев было бы невозможно”. Тем не менее американские политики беспокоились о том, как изменение экономических порядков и системы безопасности в Европе подействует на развалившуюся державу и будущего партнера. Клинтон и его советники понимали, что реакционные политические силы в России — так называемая “красно-коричневая коалиция” твердокаменных коммунистов и поднимающих голову националистов — считали США эксплуататором и угнетателем и надеялись получить контроль над своим государством.
Во время визита в Москву летом 1996 г. Билл Клинтон и Строуб Толботт однажды отправились на утреннюю пробежку на Воробьевы Горы, рядом с Московским университетом. Клинтон знал Толботта со студенческих лет — оба учились в Оксфорде — и доверял его опасениям. Он не сожалел ни о расширении НАТО, ни о решении применить силу против сербов в Боснии. Но он знал, что делает политическую жизнь Ельцина мучительно трудной.
 
“Мы продолжаем говорить старику Борису: "О’кей, теперь вот что вам нужно сделать — вот еще порция дерьма, которую мы бросим вам в лицо", — сказал на бегу Клинтон Толботту. — И мы ставим его в тяжелое положение, учитывая, против чего он борется и с кем имеет дело”.
 
В начале того же года Ельцин позвонил Толботту. “Мне не нравится, когда США щеголяют своим превосходством, — сказал он ему. — Трудности России лишь временные, и не только потому что у нас есть ядерное оружие, но еще и из-за нашей экономики, нашей культуры, нашей духовной силы. Всё это бесспорная и законная основа для того, чтобы с нами обращались на равных. Россия снова будет великой. Повторяю: Россия снова будет великой!”
 
Когда началась избирательная кампания 1996 г., рейтинг Ельцина измерялся однозначными числами. Большинство жителей страны считало его ответственным за экономические меры, которые, казалось, помогли лишь тем, кто был близок к кремлевской власти. Для миллионов реформы, включая “шоковую терапию”, примененную по совету западных советников и политиков, означали коллапс основных государственных служб, гиперинфляцию, коррупцию, клептократию, поляризацию общества и экономический спад, сравнимый с Великой депрессией. Большинство россиян обвиняли в этом не коррозию прежней системы, а злоупотребления новой. Демократию многие стали называть “дерьмократией”. Ельцин, пользовавшийся поддержкой как олигархов, так и МВФ, смог победить своего противника-коммуниста, но он продолжал сильно пить, несмотря на несколько перенесенных сердечных приступов, и в последние годы своего пребывания у власти часто представлял собой жалкое зрелище.
 
В канун нового 2000 г. Ельцин появился на экранах национального телевидения. Он сидел под новогодней елкой и выглядел нездоровым, чуть ли не умирающим. “Я хочу попросить у вас прощения. За то, что многие наши с вами мечты не сбылись. И то, что нам казалось просто, оказалось мучительно тяжело. Я прошу прощения за то, что не оправдал некоторых надежд тех людей, которые верили, что мы одним рывком, одним махом сможем перепрыгнуть из серого, застойного, тоталитарного прошлого в светлое, богатое, цивилизованное будущее. Я сам в это верил”, — сказал он.
 
У человека, который восемь лет назад смог противостоять государственному перевороту, больше не было ни сил удерживаться у власти, ни политической изобретательности, чтобы добиваться желаемого. “Я сделал всё что мог, — сказал Ельцин. — Мне на смену приходит новое поколение, поколение тех, кто может сделать больше и лучше”. И тогда он указал на своего преемника Владимира Путина, относительно малоизвестного разведчика, который сделал стремительную карьеру, так как был дисциплинированным, умным и, что самое главное, лояльным своим начальникам.
 
Один из первых указов Путина был о защите Ельцина от преследования в будущем. Затем он решил стабилизировать страну и восстановить в ней традиционную российскую автократию. “Когда Ельцин начал отстраняться от власти, старая система стала возрождаться, и Путин завершил этот процесс возврата к прошлому, — сказал Андрей Козырев, министр иностранных дел России в 1990–1996 гг. — Фундаментальная проблема заключалась в неспособности завершить экономические и политические реформы, и в результате мы сползли обратно к конфронтации с Западом и НАТО”.
 
Путин проявил недоверие к открытой политической системе практически моментально. Он увидел государство, которое с трудом выполняло свои функции, и принялся восстанавливать его авторитет единственным известным ему способом — вручную и сверху. Он заменил почти полную анархию ельцинских времен чем-то более упорядоченным, отбрасывая на обочину или включая в свою систему олигархов 90-х и возвышая касту лояльных ему сатрапов. Эта конструкция стала известна как Kremlin, Inc. (“корпорация Кремль”). Любой аспект политической жизни в стране, в том числе пресса, был подчинен “вертикали власти”, которую он создал. Во времена правления Ельцина частные телекомпании, такие как НТВ, сообщали о чудовищной войне в Чечне и даже позволяли себе сатиру на Ельцина и других кремлевских лидеров в шоу “Куклы”. Телекомпания НТВ, принадлежавшая олигарху Владимиру Гусинскому, казалось, с самого начала испытывала терпение Путина, устраивая дискуссии о коррупции и нарушениях прав человека, а в “Куклах” появился новый персонаж с лицом президента. Путина это не забавляло. Через пять месяцев после того, как он пришел к власти, он отправил вооруженный отряд МВД провести обыск в штаб-квартире Гусинского, а в 2001 г. Гусинского заставили отдать НТВ более послушным владельцам и покинуть страну. С этого момента телевидение оказалось под жестким федеральным контролем.
В первые годы своего правления Путин до определенной степени искал союза с Западом. Он был первым из иностранных лидеров, кто позвонил Джорджу Бушу-младшему после разрушения башен Всемирного торгового центра. В том же месяце, выступая в Бундестаге, он обратился к аудитории по-немецки — на языке, на котором он говорил, когда был агентом КГБ в Дрездене. Он даже заговаривал о вступлении России в НАТО.
 
Его взгляды изменились, когда Америка вторглась в Ирак; против этого он возражал. Буш добился некоторого прогресса в переговорах по проблемам двусторонних отношений, в том числе по нераспространению ядерного оружия. Однако к 2007 г. Путин глубоко разочаровался в перспективах отношений с США; у него появилось ощущение, что Запад относится к России как к вассалу. Роберт Гейтс вспоминает, как на Мюнхенской конференции по безопасности в 2007 г. Путин рассерженно обвинял США в том, что они “перешагнули свои национальные границы во всех сферах”, и в том, что расширение НАТО было направлено против интересов России. “Тогда все были склонны пропустить это мимо ушей как единичный казус, — сказал Гейтс. — Но это был предвестник”.
 
Для Путина это была история напрасных надежд и их краха; у него сформировалось убеждение, что вне зависимости от того, насколько сговорчивым он сам может быть, у западных держав, и прежде всего США, есть врожденное предубеждение против отношения к России как к полноправному партнеру и уважаемому члену международного сообщества. Во внутренней политике он все ближе подходил к авторитарно-националистической концепции российского государства. Он знал, что паление коммунизма и советской власти оставило на их месте вакуум — национальной идеи, которая могла бы заменить марксизм-ленинизм, не было. В 2012 г., когда Путин вернулся на президентский пост — на свой третий срок, — он почувствовал необходимость создать свою собственную российскую идеологию и обратился к глубинным для российской политической культуры течениям — национализму, ксенофобии и социальному консерватизму. К примеру, четыре года назад, когда Путин подписал закон, направленный против геев, он играл на глубоко укорененных консервативных предубеждениях, более ранних, чем советский коммунизм, характерных не для ориентированных на Запад интеллектуалов и городского среднего класса, а для многих миллионов других.
 
Вряд ли Путина удивило негодование либералов, выраженное администрацией Обамы и другими западными правительствами. Эта конфронтация и была тем, что ему было нужно, — средством укрепления его власти внутри страны, позволявшим создать образ окруженного врагами, сталкивающегося с постоянными угрозами российского государства. Хотя Путин вырос в атеистические советские времена, он тем не менее порицал секулярных американцев и европейцев за то, что они отказались от своих корней, включая христианские ценности, составляющие основу западной цивилизации. Его консерватизм, как он утверждает, препятствует движению назад и вниз, в хаотическую тьму и возвращению в примитивное состояние.
У Путина вызвало тревогу то, что администрация Обамы положительно отнеслась к восстаниям в Тунисе и Египте. А атака на режим Муаммара Каддафи, которую возглавили США, его просто взбесила. В начале 2011 г., когда ливийцы выступили против Каддафи, Путин был якобы на вторых ролях, занимая должность премьер-министра; президентом был его протеже Дмитрий Медведев, и он принял судьбоносное решение не накладывать вето на поддержанную США резолюцию Совбеза ООН, одобряющую военную операцию в Ливии. Это был один из немногих случаев, когда несогласие Путина и Медведева не стали скрывать от публики: Путин осудил решение, сравнив резолюцию со “средневековым призывом к крестовым походам”. В октябре 2011 г. толпа ливийцев обнаружила Каддафи, прятавшегося в подземном водопроводе, вооруженного позолоченным 9-миллиметровым пистолетом, вытащила его наружу и убила — эти страшные кадры увидели телезрители всего мира. С точки зрения Путина, это была типовая модель западной интервенции: разжечь протесты, поддержать их на словах, дать дипломатическое прикрытие, а если всё это не поможет — послать бомбардировщики. Эпилогом становится неконтролируемое насилие и бесславная гибель лидера страны. По мнению бывшего главного редактора независимого интернет-телеканала “Дождь” и автора книги “Вся кремлевская рать” Михаила Зыгаря, Путин воспринял гибель Каддафи как предметный урок: слабость и компромисс недопустимы — пока Каддафи был парией, никто его не трогал, но как только он приоткрылся для внешнего мира, его не только свергли, но и убили на улице, как паршивого старого пса.
 
Путин считал антикремлевские продемократические демонстрации в Москве, начавшиеся в 2011 г., репетицией восстания, которому надо было помешать.
 
Наряду с переворотами в зарубежных странах они усилили его обиду на Запад. Тогдашний советник Обамы по национальной безопасности Том Донилон заметил, что Путина больше всего беспокоили внутриполитическая стабильность и предполагаемая иностранная угроза ей. Путин был убежден, что “были предприняты попытки подорвать его режим”, сказал Донилон. “С самого начала своей второй избирательной кампании он насаждал в России активную враждебность по отношению к США и Западу». В сентябре 2013 г., когда Путин отклонил запрос о выдаче Эдварда Сноудена, Обама отменил запланированный визит в Москву. “После этого коммуникации совершенно разрушились”, — констатировал Донилон. Он заметил, что Путин стал целенаправленно удалять со своей орбиты людей, не связанных с разведкой. “В противоположность ситуации в Китае, это не "система" российской национальной безопасности, — сказал бывший советник Обамы. — Он работает с очень небольшой группой лиц, и это бывшие сотрудники КГБ и ФСБ”.
 
Несогласие внутри страны успешно оттеснено на обочину общественной жизни. Оппозиционных кандидатов часто не допускают к выборам с помощью юридических ухищрений, а если им всё же удается попасть в бюллетени, им отказывают в освещении их кампаний в СМИ, не говоря уже об “административном ресурсе”, которым пользуются прокремлевские политики. За последние полтора десятилетия в России убиты около тридцати журналистов; правозащитные группы, получающие финансирование из-за рубежа, обязаны регистрироваться как “иностранные агенты”. А нынешнее российское телевидение не просто покладисто — оно подобострастно по отношению к властям. “Представьте себе, что у вас две дюжины телеканалов, и все они — Fox News”, — сказал Владимир Милов, бывший при Путине замминистра энергетики, а теперь ставший его критиком.
 
Но эти каналы мало похожи на унылое советское телевидение с его напыщенным языком и грошовой стоимостью продукции. Так же, как Путин не наполняет каторжные лагеря бесчисленными “врагами народа” по примеру Сталина, а вместо этого устраивает устрашающие судебные процессы избранных знаменитостей, таких, как бизнесмен Михаил Ходорковский или панк-группа “Pussy Riot”, так и его пропагандисты копируют иностранные формы — информационно-аналитические программы, музыкальные шоу, телеигры, реалити-шоу. Многие общественные деятели не имеют возможности появиться ни в одном ток-шоу или выпуске новостей. Но россияне все же могут получать независимую информацию с помощью Фейсбука и разнообразных интернет-сайтов, книги и журналы, выражающие критическую по отношению к власти позицию, доступны в продаже и в Интернете, продолжает работать и либеральная радиостанция “Эхо Москвы”. Однако даже в эру Интернета больше 80% россиян узнают новости из телевизора. Манипулирование телевизионным освещением — ключевой фактор, обеспечивающий Путину необычайно высокие рейтинги популярности, обычно выше 80%, — Дональд Трамп может только восхищаться и завидовать.
В октябре 2012 г., по случаю 60-летия Путина, ведущий его любимой телепрограммы “Вести недели” Дмитрий Киселев посвятил президенту длинный панегирик, в котором сказал: “По масштабу деятельности Путин-политик из своих предшественников ХХ века сопоставим лишь со Сталиным”. Телеканал НТВ показал документальную программу “В гостях у Путина” — ведущий побывал в его кабинете и подмосковной резиденции. Хотя хорошо информированные критики говорят, что у Путина состояние в миллиарды долларов и двадцать резиденций, в программе он предстал почти аскетом, который просыпается в полдевятого, поднимает тяжести, плавает на длинные дистанции, ест скромный завтрак (свекольный сок, овсянка, сырые перепелиные яйца) и работает до глубокой ночи.
 
“Все эти телевизионные жанры подчеркивают, что Путин находится над всем и над всеми — не просто высший начальник, но воплощение российской государственности”, — сказала редактор журнала “Контрапункт” Маша Липман. Самое важное в политике пространство — это не территория Кремля. Это пространство внутри черепа президента.
В длинном документальном фильме “Президент”, показанном по государственному телевидению в 2015 г., Путин напомнил высказывание, приписываемое знаменитому гангстеру Аль Капоне: “Доброе слово и Smith & Wesson действует гораздо эффективнее, чем просто доброе слово”. “И, к сожалению, он был прав”, — добавил президент. Позже в том же фильме журналист [Владимир Соловьев] спросил у Путина, думает ли тот, что Запад боится России, потому что некогда разваливавшееся государство внезапно превратилось в мощного политического игрока. Он называет Путина лидером консервативной части и европейского, и американского общества.
 
Путин принимает обе эти предпосылки. “Так называемые правящие круги, политические и экономические элиты этих стран нас любят, когда мы нищие, бедные и стоим с протянутой рукой”, — говорит он. Но когда Россия начинает заявлять о своих интересах, по словам Путина, Запад начинает чувствовать геополитическое соперничество, и это ему не нравится.
 
 
***
В феврале 2014 г., через несколько часов после того как измученный многомесячными протестами президент Украины Виктор Янукович бежал из Киева, Путин принял решение вторгнуться в Крым. Он опасался, что Украина повернется спиной к России и возьмет курс на сближение с Европой. Вторжение было для Путина способом громко и грубо дать всем понять, что он больше не согласен с миропорядком, в котором ведущая роль принадлежит Западу. Но это для него был в том числе и личный вопрос. Бывший замдиректора ЦРУ Майкл Морелл считает, что падение Януковича заставило Путина беспокоиться о своей собственной власти и благополучии. “Это произошло в самом центре славянского мира, и он не мог позволить этому стать прецедентом для аналогичного движения в России, направленного против него, — сказал Морелл. — Он должен был это сокрушить”.
 
В сирийской войне Путин и его приближенные увидели возможность остановить тенденцию, которая началась с американского вторжения в Ирак и продолжилась падением диктаторов Египта и Ливии. Бывший высокопоставленный американский чиновник, которому приходилось иметь дело с Россией, сказал: “Это был период, когда США, по мнению Путина, могли пользоваться международными институтами для свержения режимов, которые мы считаем агрессивными, так, как в Ливии, и Путин должен был утвердиться в Сирии, чтобы Россия была за столом переговоров и могла сопротивляться попыткам международного сообщества продолжать эту линию”. Как заметил в прошлом месяце министр обороны России Сергей Шойгу, российская интервенция в Сирии “позволила решить геополитическую задачу — прервать цепь "цветных революций"”. Российское телевидение, разумеется, изображало осаду Алеппо как просвещенный акт освобождения без какого-либо насилия и жестокости.
 
В США вопрос о том, что делать с Россией, был постоянным предметом споров между Пентагоном и Белым домом. Украина хотела получить современное оружие, чтобы бороться с поддерживаемыми Россией мятежниками. Эвелин Фаркаш, занимавшаяся политикой Пентагона в отношении России, полностью поддерживала просьбу Украины, но Обама и его команда советников по национальной безопасности отклонили запрос. Вместо этого США предоставили Украине “нелетальную“ помощь, в том числе автомобили, радары и бронежилеты. В 2014 г., выступая перед сенатским комитетом по международным отношениям, Фаркаш призывала к более существенной американской помощи и назвала действия России “оскорблением для всего международного порядка, который мы и наши союзники выстраиваем со времен окончания Второй мировой войны”.
Администрация не без оснований считала, что эскалация конфликта спровоцирует месть со стороны России, загонит Путина в угол и, поскольку Путин никогда не примет военное поражение мятежников, в конечном счете дорого обойдется Украине. Но Фаркаш была несогласна: “Мы просто не обращаем внимания на то, что русские делают в Украине, потому что это Украина и ставки России там очень высоки. Они не рискнут так обойтись с США”. В конце концов она бросила попытки убедить Обаму. “Я так устала от всего этого”, — сказала она. В октябре 2015 г. она подала в отставку и стала советником по внешней политике у Хиллари Клинтон, которая иногда высказывалась в пользу применения военной силы, когда Обама на это не решался. “Когда я присоединилась к штабу Клинтон, я почувствовала удивительную вещь: мне больше не нужно было воевать за свою позицию, потому что Клинтон сама думала о России примерно то же, — сказала Фаркаш. — Но потом стало хуже”.
 
4. Гибридная война
Сам Путин редко пользуется компьютером, но его страна при нем вступила в цифровую эру. Когда-то Россия была технологически отсталой: Советский Союз до 1990 г. не подключался к Интернету, а спецслужбы так слабо разбирались в технологиях, что, как пишут Андрей Солдатов и Ирина Бороган в книге “Красная паутина”, потребовали от “Релкома” — первого в стране коммерческого интернет-провайдера — чтобы он предоставлял распечатки всех коммуникаций, проходивших через его сеть. Тогда инженеры запротестовали, и о приказе пришлось забыть. Но уже в 1996 г. новое поколение российских хакеров осуществило первое направляемое государством проникновение в компьютерные сети американских военных. Были похищены десятки тысяч файлов, в том числе чертежи военного оборудования, карты размещения вооружений, информация о структуре войск. Как пишет историк кибервойн Фред Каплан в книге “Темная территория”, российские хакеры сделали то, что в Пентагоне считали почти невозможным, — взломали секретную сеть, которая даже не была соединена с общедоступным интернетом. Как выяснилось, российские шпионы завезли дешевые флешки, зараженные вирусами, в киоски около штаб-квартиры НАТО в Кабуле, справедливо рассчитывая, что кто-нибудь из американских военных купит одну такую и вставит в секретный компьютер. В последнее десятилетие компьютерная тактика стала важнейшим компонентом действий России по распространению влияния на ее соседей.
 
Однажды поздним весенним вечером 2007 г. президент Эстонии Тоомас Хендрик Ильвес работал на своем ноутбуке у себя дома. У него были проблемы с выходом в Интернет. Новостные сайты не отвечали. Правительственные тоже. Президент решил, что это может быть какая-то техническая проблема. “Первая реакция не была связана с мыслью, что мы подверглись атаке”, — сказал он недавно. Но сделав несколько звонков, он понял, что кто-то напал на один из основных активов Эстонии.
Эстонии, родине Skype и местонахождению многих других компьютерных компаний, в технологических кругах дали прозвище e-Stonia; это одна из самых подключенных к Интернету стран мира. Но Эстония оказалась вовлечена в конфликт с Россией из-за того, что в Таллине решили переместить из центра города памятник советскому солдату Второй мировой войны. Российское государство публично предупредило, что перенос памятника будет тяжким оскорблением истории и станет “катастрофой для эстонцев”.
27 апреля статую перенесли на кладбище. Почти моментально в русскоязычных чатах появились инструкции, как стать хакером-любителем. Собственно, участникам нападения не нужно было взламывать эстонские сайты, они просто обвалили их с помощью DDoS-атаки, продолжавшейся две недели. Расследование так и не смогло установить источник атаки, но Ильвес, в октябре 2016 г. ушедший в отставку с президентского поста, считает, что ее устроили совместно российское государство и преступные сообщества. “Я называю это частно-государственным партнерством, — сказал он с усмешкой. — Государство наняло мафию”.
 
Хотя международная пресса почти не обратила внимания на этот инцидент, это было знаковое событие — организованная государством кибератака в политических целях. “Эстония показала, что Россия собирается применять новые агрессивные способы реакции, чтобы достигать политических целей, — сказал Майкл Салмайер, при президенте Обаме работавший в Пентагоне экспертом по киберполитике. — Что такого сделала Эстония? Передвинула статую”.
 
Россия приобрела определенную репутацию среди тех, кто связан с безопасностью, благодаря своим амбициям, техническим навыкам и скорости. Всего лишь через год после атаки на Эстонию, во время конфликта с Грузией из-за Южной Осетии, российские танки и самолеты вторглись на спорную территорию в тот самый момент, когда хакеры взломали пятьдесят четыре грузинских сайта, обслуживавших правительство, прессу и банки. Они похитили военную информацию и затормозили интернет во всей стране. Грузинские офицеры искали способы передавать приказы войскам, а у изумленных граждан не было способов узнать, что происходит.
 
Грузинская кампания была “одним из первых случаев, когда обычные наземные операции были совмещены с киберактивностью, — сказал Салмайер. — Она показала не просто понимание того, что эти приемы могут быть полезны, если применять их вместе, но и то, что русские готовы к этому. Эти парни всё сделали”.
 
Но российские стратеги и кремлевские чиновники сочли грузинскую кампанию провалом в плане международной пропаганды. Хотя Россия превалировала в военной сфере, ее версия событий с первых же минут конфликта оказалась в тени грузинской. Для России пятидневный конфликт был “полным поражением в информационном пространстве”, как сказал российский генерал в отставке Павел Золотарев, ныне профессор Академии военных наук. “Наше телевидение показало, как началась бомбардировка, вторжение грузинских сил и так далее, — сказал Золотарев, который в 1990-х годах был одним из соавторов чернового варианта российской доктрины национальной безопасности. — Эти картинки через два дня показали на Западе, но так, будто это Россия устраивает бомбардировки и нападает на Грузию”. Российские генералы сделали выводы из этого урока и занялись исследованием возможностей применения прессы других инструментов в информационной войне. Позже результаты их исследований были воплощены в Украине и Сирии.
Тем временем США сами достигли успеха в кибервойнах. В 2008 г. США совместно с израильской разведкой провели первую цифровую атаку на критическую инфраструктуру другой страны, запустив “червя”, известного как Stuxnet, который был предназначен для того, чтобы заставить центрифуги в Иране бесконтрольно раскручиваться; это должно было помешать иранской ядерной программе.
 
Но по дипломатическим соображениям некоторые американские “активные мероприятия” не были осуществлены. Администрация Обамы проводила политику “перезагрузки” отношений с Россией, подписывала с ней соглашения, сотрудничала по отдельным вопросам, несмотря на общий рост напряженности. “Киберпространство было областью, где мы пытались работать вместе с Россией, — сказала сотрудница Пентагона Эвелин Фаркаш. — Вот в чем ирония. Мы встречались с их большими шпионами и пытались разработать что-то вроде ограничения вооружений в этой сфере”.
 
В 2011 г., когда директором Совета национальной безопасности по политике компьютерной безопасности стал Роберт Нейк, Белый дом выдвинул инициативу по борьбе с китайскими хакерами — так называемую “контркитайскую стратегию”. Нейк вспоминал: “Тогда был вопрос — а где контрроссийский план? И контриранский план?” Трудность была в том, что после Stuxnet Америке нужно было сотрудничество с Ираном. С 2011 по 2013 г. связанные с Ираном хакеры провели DDoS-атаки на десятки американских банков и финансовых компаний, но США не отвечали подобными же мерами — отчасти из-за того, что администрация вела переговоры с Ираном по ограничению его ядерной программы. “Если бы мы в ответ на DDoS-атаку спускали с поводка наш гнев, я не знаю, чего бы мы добились с иранской сделкой”, — сказал Нейк. В других случаях администрация отказывалась от жестких ответов, чтобы сохранить возможность применить подобные средства против других стран. “Пока мы думали, что больше выигрывали от определенной системы правил, чем теряли, мы продвигали эту систему правил”, — сказал Нейк.
 
 
***
 
В России формировалась новая доктрина, согласно которой она должна изучать то, что считает бесчестными инструментами Запада, чтобы противостоять им у себя дома и применять их на практике за границей. Представление о том, как это могло выглядеть, мы получили в феврале 2013 г., когда глава генштаба Валерий Герасимов опубликовал в “Военно-промышленном курьере” — журнале с очень маленькой, но влиятельной аудиторией, состоящей из российских военных стратегов — статью с успокаивающим названием “Ценность науки в предвидении”. Статья призывала к тому, чтобы перенимать западную стратегию, включающую военную, технологическую, медийную, политическую и разведывательную тактику для дестабилизации врага с минимальными затратами. Стратегия, которая стала известна как “гибридная война”, была амальгамой, которую государства уже использовали на протяжении жизни нескольких поколений, но текст Герасимова получил статус легенды и в международных военных кругах стал известен как “доктрина Герасимова”.
 
Герасимову 61 год. Он всегда фотографируется в тугой военной форме цвета хаки, чаще всего с брезгливой гримасой. Он учился на командира экипажа танка, а потом быстро вскарабкался по ступеням военной иерархии. Во время Второй чеченской войны он командовал 58-й армией. В статье в “Военно-промышленном курьере” Герасимов предположил, что в будущих войнах соотношение невоенных и военных мер будет 4 к 1. Невоенные меры должны включать действия, направленные на изменение политического и общественного ландшафта в стране противника с помощью подрывной деятельности, шпионажа, пропаганды и кибератак. Статья вышла во время “Арабской весны”, и Герасимов ссылался на анархию и насилие, захлестнувшие Ливию и Сирию, как на доказательство того, что, столкнувшись с комбинацией давления и вмешательства, “вполне благополучное государство за считанные месяцы и даже дни может превратиться в арену ожесточенной вооруженной борьбы, стать жертвой иностранной интервенции, погрузиться в пучину хаоса, гуманитарной катастрофы и гражданской войны”.
 
Такие события он называет “типичной войной XXI века”. “Возросла роль невоенных способов в достижении политических и стратегических целей, которые в ряде случаев по своей эффективности значительно превзошли силу оружия”, — пишет он.
 
Российский генерал в отставке Павел Золотарев объяснил, что после публикации статьи Герасимова стратеги “проанализировали действия западных стран, прежде всего США, на постсоветском пространстве и пришли к выводу, что манипуляции в сфере информации — очень эффективный инструмент”. Сначала пользовались “дедовскими методами: разбрасывали листовки и другие печатные материалы, манипулировали радио и телевидением, — сказал Золотарев. — Но внезапно появились новые средства”.
Годом позже советы Герасимова показались пророческими. Быстрая российская операция по захвату Крыма, противоречившая международному законодательству, застала американцев врасплох. Российская пропаганда разожгла промосковские настроения у населения полуострова, которое к тому моменту уже устало от украинских политических лидеров и к тому же имело глубокие исторические связи с Россией. Солдаты без знаков различия, так называемые “зеленые человечки” окружили украинские военные базы в Крыму, и через несколько дней Россия провела наспех организованный срежиссированный референдум.
 
Но и с подъемом новых технологий глубинная сущность таких операций не изменилась. Они не столько создают что-то новое из ничего, сколько перемешивают варево, которое уже начинает кипеть. В США такая стратегия, как взлом почты демократов, была всего лишь попыткой углубить существующее состояние смятения и недоверия. “Чтобы что-то произошло, нужно, чтобы много факторов сошлось воедино, — сказал глава института военных исследований Александр Шаравин, член московской Академии военных наук, где часто выступает Герасимов. — Если поехать, к примеру, в Великобританию и рассказать там, что королева плохая, ничего не случится, не будет никакой революции, потому что отсутствуют необходимые условия — для этой операции нет подходящего фона”. Но, как сказал Шаравин, в Америке эти предпосылки были.
 
В начале 2014 г., когда напряженность в американо-российских отношениях усиливалась на фоне конфликтов в Украине и Сирии, против Америки применили тактику, обычную для политики Москвы: утечку, превращенную в оружие. Пока США и Евросоюз осуждали детали, касающиеся возможного переходного правительства в Украине, помощник российского замминистра опубликовал в твиттере ссылку на аудиозапись фрагмента разговора между помощником госсекретаря США Викторией Нуланд и ее коллегой, послом США в Украине Джеффри Пайеттом; вскоре запись была выложена на YouTube. В разговоре Нуланд отчетливо произнесла нецензурную пренебрежительную фразу о Евросоюзе; в России знали, что эта фраза осложнит отношения между американцами и их европейскими партнерами. В Госдепартаменте сказали об утечке, что до такого российские спецслужбы еще не опускались. На вопрос о том, как Москва была за это наказана, посол США в России при администрации Обамы Майкл Макфол ответил: “Насколько мне известно, никак. Думаю, это была ошибка”.
Советник Обамы Бенджамин Роуз сказал, что агрессивность Москвы усилилась с того момента, как начались демонстрации на киевском Майдане. “Когда об этом напишут исторические труды, там будет сказано, что за пару недель Майдана соперничество в духе холодной войны превратилось в нечто значительно большее, — сказал он. — Нежелание Путина подчиняться каким-либо нормам началось именно тогда. Он прошел путь от провокаций до неуважения к любым международным границам”.
 
Осенью 2014 г. группа хакеров, известная как “Dukes”, проникла в незасекреченную компьютерную сеть Госдепа и получила над ней контроль; как выразился один из чиновников, система “принадлежала им”. В службах безопасности считают, что “Dukes”, известные также как “Cozy Bear”, действуют под управлением российского государства. О размере и составе российской команды государственных кибервоинов известно мало. В 2013 г. Министерство обороны объявило, что создает “научные роты” и подразделения “информационных операций”. Сотрудник министерства позже объяснил, что их назначение — “подрыв информационных сетей вероятного противника”. Специалист по информационной безопасности и киберперступлениям Олег Демидов, консультант московского ПИР-центра, сказал: “В то время идея показалась смешной. Но за ней было нечто реальное, эти подразделения действительно были созданы и укомплектованы выпускниками лучших технических университетов страны”. На следующий год российские военные стали активно вербовать молодых программистов; появилась социальная реклама, в которой под звуки heavy metal солдат откладывает в сторону винтовку и садится за клавиатуру компьютера.
 
Недавно отставной полковник КГБ рассказал журналу “Огонек”, что в России около тысячи человек заняты в интернет-операциях вооруженных сил и спецслужб. В прошлом ноябре уважаемое интернет-издание “Медуза” опубликовало подробную статью, где говорится, что несколько сот технических специалистов уволились из коммерческих фирм, чтобы работать в государственных киберкомандах. Представитель министерства обороны отказался подтвердить какие-либо детали и сказал корреспонденту “Медузы”, что эта тема засекречена, “чтобы никто не мог узнать, как мы их [научные роты] можем применить, — и предупредил: — Не рискуйте дальше ничего делать, не ставьте на себе прицел”.
После взлома сети Госдепа “Dukes” занялись компьютерной сетью, обслуживающей исполнительный офис президента, тоже незасекреченной. В этой сети содержится, в частности, информация о его перемещениях. В феврале 2015 г. российские вторжения, всё более интенсивные, вызвали тревогу в Вашингтоне, и директор национальной разведки Клэппер заявил на слушаниях в Сенате, что “российская киберугроза более серьезна, чем мы считали раньше”.
 
Это же беспокоит и европейских чиновников. Сообщают, что Генеральный директорат внешней безопасности — французская разведка — обеспокоен тем, что российские шпионы, хакеры и прочие занимаются поддержкой Марин Ле Пен, кандидата в президенты от ультраправой партии Национальный фронт. Российские государственные СМИ писали, что один из ее оппонентов Эмманюэль Макрон — инструмент американских банков и, кроме того, тайно встречается с любовником-геем. Ле Пен, партия которой получала кредиты в российском банке, поддержала кремлевскую линию в отношении Крыма, заявив, что эта территория всегда была частью России.
 
Глава внешней разведки Германии Бруно Каль выразил озабоченность тем, что российские хакеры пытаются устраивать подрывные акции и на немецкой политической сцене, где переизбрания добивается федеральный канцлер Ангела Меркель — убежденная сторонница НАТО и Евросоюза. Ссылаясь на российское вмешательство в американские выборы, Каль сказал газете “Süddeutsche Zeitung”: “Взломщики заинтересованы в делегитимизации демократического процесса как такового, вне зависимости от того, кому они в конечном счете помогут”. Директор внутренней разведки Германии предупреждал о “растущем количестве свидетельств попыток повлиять на федеральные выборы”. Он сказал “The Times”, что уже отметил интенсификацию “агрессивного кибершпионажа” против немецких политиков.
 
***
 
В 2015 г., когда “Dukes” обратили внимание на Национальный комитет демократической партии, очевидной целью было сыграть на разногласиях межу членами партии. В сентябре агент ФБР позвонил в Национальный комитет и сообщил, что его компьютерная сеть, по-видимому, взломана. Агента перенаправили в службу поддержки, технический специалист записал информацию, поискал с помощью “Google” информацию о “Dukes” и провел простейшую проверку на следы взлома. В октябре агент ФБР оставил еще несколько сообщений, но ни разу не приехал в офис, а руководство комитета не установило полномасштабную защиту.
 
В марте 2016 г/ угроза была уже несомненна. Специалисты по компьютерной безопасности обнаружили другую группу российских хакеров, известную как “Fancy Bear”, которая с помощью фишинговых писем взломала почтовые ящики Джона Подесты и других функционеров партии. “Fancy Bear”, так же, как и “Cozy Bear”, оставили следы по всему земному шару; их “техническая подпись” просматривается в атаках на Бундестаг, артиллерийские системы Украины и Всемирное антидопинговое агентство. “Я никогда раньше не встречал группу хакеров, которая не меняет стиль работы после того как ее обнаружили, — сказал руководитель ведущей московской фирмы, занимающейся компьютерной безопасностью, Илья Сачков. — Какая логика заставляет их сохранять свои методы неизменными?” Чарльз Кармакал, специалист из компании “FireEye”, которая прежде изучала деятельность хакерских групп в ходе выборов, сказал, что хитроумные хакеры часто оставляют следы, которые можно использовать в суде. “Даже лучшие команды делают ошибки, и много раз оказывалось, что парни, которые в совершенстве владеют искусством взлома, — это не те, кто знает, как вести расследования и понимать смысл всех артефактов, которые те оставляют во взломанном компьютере”.
В конечном счете, для того чтобы провести атаку, не нужно быть специалистом сверхвысокого класса. Получение доступа к почтовому ящику с помощью фишингового письма больше похоже на проникновение в автомобиль с помощью плечиков для одежды, чем на создание сложного кибероружия, такого, как “Stuxnet”. Эксперт по информационной безопасности Олег Демидов сказал, что, с технической точки зрения, взлом был “посредственный — типичный, совершенно стандартный, ничего выдающегося”. Настоящим успехом, по мнению Демидова, было “понимание, что делать со всей этой информацией после того, как ее получили”.
 
22 июля, за три дня до съезда Демократической партии, сайт “WikiLeaks” опубликовал около двадцати тысяч электронных писем. Самым вредным для партии в них было то, что национальный комитет, формально беспристрастный, пытался помешать кампании Берни Сандерса. В одном из писем председатель комитета Дебби Вассерман-Шульц писала о Сандерсе: “Президентом он не будет”. Ее добровольная отставка не особенно помогла умерить общественное негодование, которое воспламеняли разговоры о секретности, популизме и привилегиях; все эти темы уже были частью арсенала Трампа, направленного против Клинтон. Несколько месяцев спустя Вассерман-Шульц упрекала ФБР в том, что агентство не реагировало на взлом более агрессивно. “Как они могли в течение месяцев ограничиваться телефонными разговорами с IT-специалистом? — сказала она в интервью. — Как могло произойти, что их протокол не требовал ничего другого? Что-то нужно менять, потому что это не последнее, что мы об этом слышим”.
 
Временный председатель Национального комитета Донна Бразил работала на семи президентских кампаниях, но она была не готова к такому уровню ненависти — вплоть до угроз убийства — в отношении сотрудников комитета и его спонсоров. “Я с юга, и я привыкла к традиционным политическим кампаниям, когда со всех сторон слышишь "сучка", "ниггерша" или слова еще похлеще, — сказала она. — Но на этот раз тут уже не обычная для американской политики разновидность антипатии. Это что-то другое”. Кто-то создал от ее имени фальшивый почтовый ящик и писал журналисту “The New York Times”. “Это психологическое оружие в чистом виде”, — сказала она. Телекомпания CNN, где Бразил была комментатором, разорвала связи с ней, когда из похищенного письма выяснилось, что она поделилась возможными вопросами для дебатов с избирательным штабом Клинтон.
 
Пока сотрудники администрации Обамы не могли решить, как им реагировать на кибератаки, до них стало доходить, что в России создается и распространяется через соцсети поток фейковых новостей о Хиллари Клинтон — потенциально куда более опасное явление. “Русские стали значительно умнее с тех времен, когда они пользовались наемными демонстрантами и фальшивыми листовками, — сказал один из сотрудников администрации. — Летом, когда это было действительно важно, — именно тогда Россия осуществляла свою стратегию через соцсети — у нас не было полной картины. В октябре, когда она у нас появилась, было уже поздно”.
 
Через несколько недель после публикации сайтом “WikiLeaks” украденной переписки национального комитета, администратор страницы сторонников Сандерса из Сан-Диего в Фейсбуке Джон Маттес, один из организаторов его кампании, обратил внимание на появление значительного числа подписчиков с фальшивыми профилями. У одного из них — под именем Оливер Митов — почти не было друзей, не было фотографий, но он принадлежал к шестнадцати группам в поддержку Сандерса. 25 сентября Митов написал на нескольких просандерсовских страницах: “Новая утечка: вот кто приказал Хиллари бросить четверых в Бенгази — USAPoliticsNow”. Это была не имеющая под собой никаких оснований история о том, что Клинтон якобы получила миллионы долларов от саудовской королевской семьи. Маттес сказал: “Фейковая новость угнетала и обескураживала часть избирателей Берни. Когда я понял это, я сказал: "Нами манипулируют"».
 
 
Исследование двух экономистов — Мэтью Генцкова из Стэнфорда и Ханта Оллкотта из Нью-Йоркского университета, — проведенное после выборов, показало, что за последние три месяца кампании вымышленные истории в поддержку Трампа публиковались в четыре раза чаще, чем ложь в поддержку Клинтон. Исследователи также обнаружили, что примерно половина читателей фейковых новостей верила им. Исследование специалиста по изучению интернета из Оксфордского университета Филипа Н. Хауарда показало, что во время вторых дебатов кандидатов в президенты автоматизированные аккаунты в Твиттере, известные как “боты”, создали в четыре раза больше твитов в поддержку Трампа, чем в поддержку Клинтон, что вывело заявления Трампа в топ популярных тем, а это, в свою очередь, формирует приоритетные темы для прессы. Исследователи интернета и политтехнологи считают, что значительное число этих ботов связано с лицами и организациями, поддерживаемыми, а иногда и финансируемыми Кремлем.
 
7 ноября “WikiLeaks” опубликовали первую порцию электронной переписки с аккаунта Подесты; всего было обнародовано около 50 тыс. писем. Прежде сайт получил известность, опубликовав в 2010 г. секретные американские правительственные документы, а его основатель Джулиан Ассанж получил убежище в эквадорском посольстве в Лондоне, чтобы избежать выдачи Швеции, где его обвинили в изнасиловании; сам он считает, что США будут добиваться от Швеции его экстрадиции. Он оставался политическим радикалом, некоторое время вел программу на российском телевидении, а в последнее время критиковал кандидатуру Клинтон; так, в феврале прошлого года он написал, что “она втянет США в бесконечные глупые войны, из-за которых распространится терроризм”.
 
На “WikiLeaks” выкладывали новую партию писем чуть ли не каждый день до самых выборов. Журналисты писали о содержании писем — это были разнообразные сплетни, выдержки из речей Клинтон, за которые было немало заплачено, внутрипартийные споры о заявлениях, сделанных Клинтон в Бенгази, споры в фонде Клинтонов о политическом риске, который создают пожертвования иностранцев. Подеста считает, что эффект от публикации отдельных историй увеличили манипуляции в соцсетях. Штаб Клинтон попытался переключить внимание с содержания писем на тот факт, что они были украдены, но это принесло мало пользы. “В момент, когда вс` это происходит, вы не видите настоящего масштаба атаки, — сказал Подеста. — Но это в глубине оказывает разъедающее действие”.
 
Некоторые помощники Клинтон подозревают, что оптимальное время для публикаций подсказал “WikiLeaks” бывший советник Трампа Роджер Стоун. За шесть дней до начала публикаций Стоун написал в твиттере: “С Хиллари Клинтон покончено. WikiLeaks”. Сам он сказал, что такое подозрение ему льстит, но отрицал, что давал группе советы. Он сказал, что об утечках его предупредил один его и Ассанжа “общий друг”: “Мне сказали, что информация, которая там есть, будет разрушительной для Клинтон. В подробности меня не посвятили”. Стоун оказался среди тех, чьи имена упоминались в новостях о контактах между штабом Трампа и российскими разведчиками. По словам Стоуна, ЦРУ им никогда не интересовалось, а потому подозрения беспочвенны. “Если у них есть свидетельства преступления, они предъявляют кому-то обвинение, — сказал он. — Я не имел контактов ни с кем из России. Я никогда не был в России. Я не знаю ни одного русского”.
 
В ходе кампании Клинтон было сделано множество тактических ошибок без всякой иностранной помощи, а подход Трампа к белым избирателям из рабочего класса оказался значительно эффективнее, чем считали журналисты. Но, с точки зрения Подесты, взлом электронной почты нанес кампании тяжелый ущерб, потому что оживили никак не связанную с этим старую историю о неосторожном использовании Клинтон частного почтового сервера. “Это сформировало ленту новостей в Фейсбуке, — сказал он. — Упоминания об электронной переписке долго держались на заметных местах в ленте новостей, и под баннером с текстом об электронной почте было темное облако”.
 
В пятницу 28 октября директор ФБР Джеймс Коуми объявил, что выплыли на поверхность новые письма Клинтон. Это дело не имело никакой связи с историей о неосторожном обращении Клинтон с почтой. Подеста сказал: “До этой пятницы мы не видели больших сдвигов в общественном мнении. Группа электората, которая сильнее всех изменила позицию, — это женщины без высшего образования. Думаю, в последние две недели распространение фейковых новостей в определенных местах сыграло свою роль. Если вы проигрываете в трех штатах с суммарным отрывом в 70 тысяч голосов, трудно сказать о какой-то конкретной вещи, что она все изменила. Любая вещь важна. Но я думаю, что это определенно имело воздействие. Взаимодействие между всем этим и ФБР создало водоворот, который и дал результат”.
 
5. Теория турбулентности
Российский политический истеблишмент и официозная пресса приветствовали инаугурацию Трампа с нескрываемым ликованием. Старый порядок рушился, а вместе с ним — и препятствия для амбиций Путина. “В 1917 г. вооруженные сторонники Ленина взяли штурмом Зимний дворец, арестовали министров-капиталистов и перевернули общественно-политический строй, — говорилось в передовой статье "Московского комсомольца". — 20 января 2017 г/ никто в Вашингтоне не собирался штурмовать Конгресс и Белый дом и вешать на фонарных столбах крупных деятелей "прежнего режима", как это происходило век назад в России. Но самоощущение американской политической элиты — или, по меньшей мере, либеральной ее части — не сильно отличается от чувств российской буржуазии столетней давности”.
 
Ведущий “Вестей недели” Дмитрий Киселев опровергал обвинения Трампа в расизме как “ни на чем не основанный миф”, а его сексистские и хищнические заявления объяснял всего лишь “минутной импульсивностью”. Трамп, по словам Киселева, — это тот, кого в России называют мужиком, то ест настоящий мужчина. Киселев напомнил, что в первый же день своей работы в должности президента Трамп удалил с сайта Белого дома раздел, посвященный защите прав геев и лесбиянок, — он никогда это не поддерживал, он всегда стоял за ценности традиционной семьи.
 
Ни один разумный аналитик не поверит, что российские “активные мероприятия” в США и Европе были решающим фактором, обеспечившим восхождение Трампа и европейских националистических политиков. Недовольство глобализацией и деиндустриализацией — куда более важные факторы. Но многие в западной Европе боятся, что Запад с его послевоенными альянсами и институтами в опасности и что на Трампа с его сомнениями в необходимости НАТО и поддержкой Brexit и тому подобных антиевропейских движений рассчитывать нельзя. Хотя и госсекретарь Рекс Тиллерсон, и министр обороны Джеймс Мэттис выразили поддержку традиционным альянсам, Трамп сохраняет абсолютно некритическое отношение к Путину. “С точки зрения НАТО, Трамп изменяет ситуацию, — сказал генерал Ширрефф. — Главное, чего мы боимся, — это оскопление НАТО и самоустранение Америки из сферы европейской безопасности. Если это случится, у Путина будут все возможности. Если Трамп отступит — так, как он обещал, пока был кандидатом, — Путину можно будет даже не вторгаться в страны Балтии: он и так будет там доминировать. Начнется коллапс институтов, созданных для обеспечение нашей безопасности. И если это случится, вы увидите ренационализацию всей Европы”.
 
“Как долго Ангела Меркель сможет продержаться против Трампа? — задается вопросом Стивен Сестанович, который был советником по России и в администрации Рональда Рейгана, и в администрации Билла Клинтона. — В Европе она уже в одиночестве. Похоже, Путин станет превосходящей силой на континенте”. “Der Spiegel” недавно опубликовал пугающую редакционную статью, отражающую общее смятение в Европе и падение престижа Америки после избрания Трампа. Новый президент, говорится в статье, становится “опасностью для мира”, и Германия должна ему противостоять.
 
Бывший советник Клинтона Строуб Толботт сказал: “Есть очень реальная опасность не только поражения во второй Холодной войне — или попытки изменить ситуацию, которая закончится поражением, — но и того, что причиной поражения будет прежде всего извращенная дружба, почти непостижимое уважение, которое Трамп питает к Путину”. Толботт считает, что Трамп, демонстрируя неуважение к институтам, созданным политическим западом в последние семьдесят лет, ставит мир в опасность. На вопрос о том, какими могут быть следствия поражения в таком конфликте, Толботт ответил: “Не совсем апокалиптический ответ заключается в том, что понадобятся годы, и годы, чтобы вернуться туда, где мы — я имею в виду и США, и защитников либерального миропорядка — были всего пять лет назад”. “Еще более мрачный сценарий, — сказал Толботт, — это деградация, которая приведет нас обратно в беспощадный мир постоянной нестабильности и конфликтов — пусть даже неядерных. Но при быстром распространении ядерного оружия возможно и это”.
Андрей Козырев, который при Борисе Ельцине был министром иностранных дел России, сейчас живет в Вашингтоне. Он уехал из России, потому что она становится всё более авторитарной, но сейчас он видит похожий сценарий и в его новой стране. “Я очень обеспокоен, — сказал он. — Я боюсь, что впервые на моей памяти люди одного и того же типа оказались на обеих сторонах — и в Кремле, и в Белом доме. Одни и те же люди. Наверное, именно поэтому они друг другу так нравятся. Это не вопрос политики, дело в том, что они ощущают свое сходство. Их интересуют не столько демократия и ценности, сколько личный успех”.
 
Хотя свидетельства российского вмешательства выглядят убедительно, слишком легко было бы предположить, что это было основным моментом, определившим восхождение Трампа на вершину власти. Это была бы попытка объяснить присутствие человека, в высшей степени чуждого и несимпатичного значительной части населения, тем, что он в каком-то смысле иностранец. Но на самом деле это чисто американский феномен.
 
В то же время стиль управления Трампа как президента оказался настолько хаотичным и импровизационным, что из-за ежедневно разгорающихся костров иногда не видно, как он расставляет вещи по местам. “Путину нравятся такие люди, как Тиллерсон, — те, кто делает дело, а не говорят о правах человека”, — сказал один бывший российский политический советник. Примечательно, что администрация Трампа не сказала ничего, когда российский суд — а суды в России тоже под контролем Путина — нашел Алексея Навального, борца с коррупцией и единственного серьезного соперника Путина на президентских выборах в будущем году, виновным — по сфабрикованному обвинению, после того как аналогичный приговор уже был отменен. Из-за этого приговора он может лишиться права участвовать в выборах.
 
Россияне видят в администрации Трампа дружелюбные лица. Когда Тиллерсон возглавлял “ExxonMobil”, он заключал, по словам Трампа, “крупные сделки с Россией”. У него сложились особенно близке отношения с Игорем Сечиным — одним из самых близких советников Путина, который заработал состояние, возглавляя государственный нефтяной консорциум “Роснефть”. Первый советник Трампа по национальной безопасности Майкл Флинн получил от российской пропагандистской телекомпании RT $40 тыс. за участие в организованной ей конференции и обеде, где его посадили рядом с Путиным.
 
Администрация Обамы в последние дни своего существования отомстила России за взлом серверов, выдворив 35 российских служащих и закрыв два здания, использовавшихся дипломатами. Кремль пообещал ответное наказание, и американская разведка уже начала подбирать новые кандидатуры для замены тех, кого выдворят из Москвы. “Люди уже сидели в самолетах”, — рассказывал американский разведчик. Но 30 декабря Путин заявил, что не будет мстить. Чтобы понять причину этого неожиданного разворота, американская разведка стала изучать записи разговоров с участием российского посла Сергея Кисляка и обнаружила, что с ним общался Флинн, обсуждая в том числе будущее экономических санкций. Кроме того, зять Трампа Джаред Кушнер в период передачи власти встречался с Кисляком в Trump Tower. Цель, как заявили в белом доме, была “установить в будущем более открытый канал коммуникаций”. Флинн был вынужден подать в отставку, когда стало известно, что он лгал вице-президенту Майку Пенсу об этих контактах.
 
То, что говорит сам Трамп о своих связях с Россией, до смешного противоречиво. Когда он был в Москве на конкурсе “Мисс Вселенная-2013” и интервьюер компании MSNBC спросил его о Путине, он ответил: “У меня с ним хорошие отношения, и могу сказать, что он очень интересуется тем, что я сегодня здесь делаю”. На последовавшем сразу за этим ланче Национального пресс-клуба он вспоминал: “Я говорил с президентом Путиным прямо и через посредников, и быть более любезным, чем он, невозможно”. Во время президентской кампании он сказал: “Я никогда не встречался с Путиным, я не знаю, кто такой Путин”. В твиттере он написал, что “никогда не имел никаких дел с Россией”, но еще в 2008 г. его сын Дональд-младший сказал, что “русские составляют непропорционально большую долю во многих наших активах”. На пресс-конференции 16 февраля Трампа снова спросили, имел ли кто-нибудь из его команды контакты с Россией во время избирательной кампании, и он ответил: “Насколько я знаю, никто”. Он назвал сообщения о его контактах с Россией обманом и сказал: “У меня никаких дел с Россией. Я несколько лет туда не звонил. И не говорил с людьми из России”. На следующий день сенатский комитет по разведке дал Белому Дому официальный совет сохранять все материалы, которые могут пролить свет на контакты с представителями России; любые попытки скрыть такие контакты могут быть квалифицированы как преступление.
 
К середине февраля правоохранительные органы и разведка собрали множество примеров контактов между россиянами и членами команды Трампа, как сообщают трое бывших и действующих американских чиновников. По их словам, в перехваченных разговорах российских разведчиков часто упоминался Пол Манафорт, в течение нескольких месяцев в 2016 г. возглавлявший избирательную кампанию Трампа; перед этим он работал политическим консультантом в Украине. “Знал он это или нет, но Манафорт в то время был окружен российскими разведчиками”, — сказал один из чиновников. В ходе расследования, скорее всего, проверят Трампа и ряд его сотрудников — Манафорта, Флинна, Стоуна, бывшего внешнеполитического советника Картера Пейджа, юриста Майкла Коэна — на потенциально незаконные или неэтичные контакты с представителями российского государства или бизнеса.
 
“С моей точки зрения, вопрос может в конечном счете свестись к следующему, — сказала старший советник президента Обамы по России Селеста Уолландер, — разоблачит ли Путин провалы американской демократии или же он, не желая того, продемонстрирует силу американской демократии?”
 
У разведчиков, причастных к расследованию, есть рабочая гипотеза о том, что подход России, в том числе взломы компьютерных сетей, пропаганда и контакты с командой Трампа, — это скорее импровизация, чем давно составленный план. Один из участников расследования сказал: “После выборов было много разговоров между посольством и Москвой, и дипломаты ошеломленно спрашивали: "Что нам теперь делать?"”
 
Поначалу российская элита праздновала исчезновение со сцены Клинтон и изменение приоритетов американской администрации в сторону популизма в духе лозунга “Америка прежде всего”. Впрочем, падение Майкла Флинна и перспектива парламентских слушаний умерили ее энтузиазм. Главный редактор ведущего московского внешнеполитического журнала Федор Лукьянов сказал, что Трамп, столкнувшись с давлением со стороны Конгресса с его комиссиями по расследованию, прессы и разведывательных агентств, может стать значительно более “обычным республиканским президентом, чем он первоначально думал”. Иными словами, Трамп может решить, что у него больше нет политической самостоятельности, чтобы покончить с санкциями против Москвы и удовлетворить геополитические амбиции России. О меняющемся настроении в Москве говорит распоряжение Кремля, отданное российским телекомпаниям, — быть более сдержанными при освещении действий нового президента.
 
Российский политический комментатор и телеведущий Константин фон Эггерт услышал от знакомого, работающего в государственном медиахолдинге, что там получили приказ, смысл которого “сводится к одной фразе: больше не надо Трампа”. Смысл послания, объяснил фон Эггерт, не в том, что о Трампе теперь надо говорить в негативных тонах, а в том, что упоминаний о нем должно стать меньше и они должны быть более сбалансированными. Кремль явно решил, считает он, что “российские государственные СМИ чрезмерно льстили Трампу, что из-за всех этих тостов и шампанского они выглядели глупо, и поэтому стоит на некоторое время забыть о Трампе, не ждать от него слишком многого, а потом создать его новый образ в соответствии с новой реальностью”.
 
Главный редактор “Эха Москвы” Алексей Венедиктов, фигура с глубокими связями внутри российской политической элиты, сказал: “Трамп был привлекателен для людей из российского истеблишмента как возмутитель спокойствия их коллег из американского политического истеблишмента”. Венедиктов предположил, что для Путина и его ближнего круга любая поддержка, которую российское государство оказывало кандидатуре Трампа, была ходом в долгом соперничестве с Западом; в глазах Путина это самая неотложная политическая забота России, она была до Трампа и переживет его. Путинской России нужно найти способы справиться со своей экономической и геополитической слабостью; ее традиционные рычаги влияния ограничены, и не будь у нее чудовищного ядерного арсенала, непонятно, насколько важной державой она была бы. “И теперь нам надо создать турбулентность внутри самой Америки, — сказал Венедиктов. — Страна, охваченная турбулентностью, сосредоточится на себе — и это развяжет руки России”».
 
 
№ 15
И вновь о путинизме. Статья Брендана О’Нила в британском еженедельном консервативном журнале «The Spectator» — это, по сути, ответ авторам предыдущей статьи (№ 14).
 
 
«Классы “болтологов” окончательно тронулись умом. Причем по обе стороны Атлантики. После того, как 17 млн рассерженных британцев послали их любимый ЕС подальше, а Хиллари проиграла этому оранжевому клоуну, за которого — как они ожидали — должно было проголосовать только всякое быдло, они некоторое время балансировали на краю сумасшествия. Однако вскоре они сделали шаг вперед и рухнули вниз. Сейчас они стремительно удаляются от мира логики и падают в выгребную яму страха и конспирологии. Даже трудно сказать, трагично это или смешно.
 
Возьмем, например, последний номер “The New Yorker”. Это безумие. Наглядный образец маккартистского мышления, которым заразились леволибералы после победы Трампа. Перед нами “The New Yorker” из будущей антиутопической Америки, захваченной Империей Зла. Название журнала написано кириллицей, а его знаменитый символ — щеголь Юстас Тилли — превратился в Путина. Теперь он — «Юстас Владимирович Тилли». Под обложкой всё еще хуже. Статья на 13 тысяч слов под названием «Трамп, Путин и новая холодная война» сопровождается иллюстрацией в черно-красных тонах, на которой Кремль, подобно летающей тарелке, завис над Белым домом и стреляет по нему лазером. Так голливудская фантастика сливается с Комиссией по расследованию антиамериканской деятельности в оргии либерального ужаса перед грозящими погубить нацию русскими.
 
Раньше о том, что русские, коммунисты и либералы угрожают западному мышлению и образу жизни, беспокоились в основном правые, но теперь эту тему перехватили левые. Трампа то и дело называют “марионеткой Путина” и “невольным агентом Москвы”. The “New York Times” даже обозвала его “сибирским кандидатом”, намекнув на триллер 1962 г. “Маньчжурский кандидат”, в котором корейские коммунисты промыли мозги американцу и превратили его в убийцу. Серьезно, именно так они и воспринимают Трампа. Для них он — созданный Путиным борец за российские интересы, который собирается уничтожать американский образ жизни — если не американских граждан. “Vanity Fair” напрямую спрашивает, может ли Трамп оказаться маньчжурским кандидатом.
 
Этим людям явно пора немного отдохнуть. При этом если очень внимательно читать занудную статью “The New Yorker”, можно обнаружить упоминание о том, что американские чиновники так и не привели доказательств, подтверждающих их заявления, согласно которым Путин приказал взломать почту демократов, чтобы облегчить приход Трампа к власти: “Рассекреченный доклад [о путинском вмешательстве] содержит больше утверждений, чем фактов”.
 
Однако это не мешает нашим левым маккартистам, борющимся с “красной угрозой в Интернете, верить в любую чушь о предполагаемых попытках Путина привести Трампа в Белый дом. В декабре компания “YouGov” опросила избирателей демократов и выяснила, что, по мнению 50% из них, “Россия подтасовала итоги голосования, чтобы помочь Трампу”. То есть путинцы, нацелившись на Белый дом, покопались в машинах для голосования или сфальсифицировали подсчет голосов? Только вот никаких доказательств этого почему-то не существует, а “YouGov” классифицирует подобные утверждения как “теорию заговора, осуществленного в день выборов”. И подобный горячечный бред продолжает распространяться.
Призрак путинизма теперь обвиняют во всем, что не нравится либеральной элите. По словам Бена Брэдшоу, “очень вероятно”, что Россия вмешалась в референдум о членстве в Евросоюзе. “Очень вероятно” в данном случае означает: “У меня нет не единого доказательства, но так мне подсказывает моя левая пятка”. Даже вполне серьезную проблему “фейковых новостей” подверстали к этому повсеместному страху перед коварными иностранцами, объявившими войну нашему чистому и невинному медийно-политическому миру. Очень характерно в этом смысле использование милитаристских метафор. Например, в заголовке вышедшей на выходных в “The Guardian” статье, посвященной богачу, который создает разные новостные сайты, говорится о “миллиардере и специалисте по "большим данным", воюющем с мейнстримной прессой”.
 
Автор статьи рассуждает о “войне ботов” — в том числе “русских”. “Кто их организовывает?” — многозначительно спрашивает он. Предполагается, что эти “автоматические боты” из “Twitter” и других социальных сетей — то есть компьютерные программы, всё время повторяющие одни и те же реплики — распространяют лозунги и хэштеги, которые “переламывают ход дискуссии” и увеличивают популярность Трампа, Брексита и т. д. То есть российские боты (“Кто за ними стоит? Вы знаете, кто!”) проникают в мой мозг, в ваш мозг и в мозг любого, кто не любит ЕС или не считает, что Хиллари стала бы хорошим президентом, и заставляют нас верить в определенные вещи. “Зловещие боты из социальных сетей читают мысли и манипулируют голосами. Кошмар! Это объясняет загадку Трампа и Брексита”, — подытожил в своем твите о статье “Guardian” Ричард Докинз.
 
Боже мой, боже мой! Что с ними случилось? Неужели они действительно верят, что Путин организовал Брексит? Что русские подтасовали подсчет голосов в США? Что российские сетевые боты “читают мысли”? Все они свихнулись. С концами. Те самые люди, которые годами критиковали теории заговора, теперь усердно распространяют конспирологию. Те самые люди, которые месяцами рассуждали о “постправде” применительно к Брекситу и Трампу наглядно продемонстрировали, что они плохо представляют себе, что такое правда. Те самые люди, которые всё время хвастались своей логикой, оказались обычными разносчиками паранойи.
 
В своей классической статье 1964 г. “Параноидальный стиль в американской политике”, написанной вскоре после эпохи маккартизма, Ричард Хофстедтер выделил два важных элемента пронизанного страхом и пренебрегающего фактами политического сознания. Во-первых, это одержимость “схемами поведения”, якобы указывающими на причастность к заговору, а во-вторых — вера в существование некоей внешней силы, которая угрожает всему политическому порядку. Он отмечал, что Маккарти часто говорил о “загадочной схеме”, стоящей за “выгодными Кремлю” выходками некоторых политиков. Кроме этого он подчеркивал, что политические параноики всегда верят: под угрозой находится сама наша цивилизация. “Параноик рассуждает о рождении и гибели целых миров, целых политических укладов”, — писал Хофстедтер.
 
Это точно обрисовывает нынешнее положение дел. Противники текущего политического порядка выискивают у сторонников Трампа выгодные Путину “схемы поведения”, превращая любой краткий телефонный разговор и любое приглашение на обед в доказательство того, что Белый дом в первую очередь озабочен интересами Кремля. Кроме этого они постоянно оплакивают конец Америки или конец Европы — ту самую “гибель целых миров”, конец всего. Таким образом, как мы видим, они уже покинули мир разума и теперь, сами того не осознавая, обитают в стране паранойи».
 
№ 16
Каковы в действительности операционные возможности России в сфере кибершпионажа? На эту тему — интервью Франка Деклокмана, стратегического эксперта «Ker-Meur», преподавателя Французского института международных и стратегических исследований, опубликованное на французском новостном сайте правого толка «Atlantico».
 
 
«Atlantico: Каковы сегодня операционные возможности России в области кибершпионажа? Это касается как кибератак, так и пропаганды. Какие отрасли в западных обществах оказались под прицелом в первую очередь? Политика, экономика или гражданское общество?
Франк Деклокман: Наступательные и технические возможности России в области кибершпионажа вполне реальны. Как и у других деятелей на международной арене, у нее имеются специалисты очень высокого уровня, а также очень активные и эффективные хакерские группы. Что касается упомянутых вами сфер (экономика, политика и общество), они по очевидным причинам попадают под прицел, если государству вроде России, которая в полной мере утверждает свой суверенитет и обеспечивает национальную безопасность, нужно сохранить и расширить собственную мощь.
 
Как бы то ни было, такие возможности имеются не только у одной лишь России. У других национальных государств тоже есть особые инструменты, которые они пускают в ход для защиты своих стратегических интересов на международной арене. Техническое проникновение, черная пропаганда, информационная дестабилизация, политические и общественные вмешательства — всё это возникло отнюдь не вчера. У многих в этих вопросах оказалась короткая память. Великие державы пользуются всем этим (причем очень активно) с давних времен. Взять хотя бы Россию и США.
 
В нынешней обстановке стоит вспомнить о “принудительных” мерах, которые использовались с обеих сторон железного занавеса, причем на протяжение всей холодной войны. Можно даже сказать, что эти действия с тех пор окончательно не прекратились, несмотря на относительную “разрядку” после падения берлинской стены и распад Советского Союза. В начале 1990-х годов ЦРУ просило Россию отказаться от дезинформационных операций, которые были направлены против американских интересов по всему миру. Россияне пообещали сделать это в обмен на существенную помощь в развитии со стороны США. Тем не менее, бывший глава российской разведки в Нью-Йорке Сергей Третьяков, который перешел на другую сторону в 2000-х годах, сообщил, что ведомая Москвой активная дестабилизация на самом деле так и не была прекращена. “Ничего не изменилось, — писал он в 2008 г. — Россия сегодня делает всё возможное, чтобы усложнить жизнь США”. По мнению специалистов, последние кибероперации в цифровой сфере в начале XXI в. являются в некотором роде современным продолжением этой тенденции…
 
Несколько десятилетий спустя история определенным образом повторяется: журнал “New Yorker” недавно писал, что в апреле 1982 г/ глава КГБ Юрий Андропов поручил агентам за границей принимать “активные мероприятия” для распространения черной пропаганды против кампании президента США тех времен, Рональда Рейгана.
Примерно в том же Запад сегодня обвиняет Владимира Путина. В отличие от “классического” шпионажа, который подразумевает активный сбор данных на “вражеской” территории, “активные мероприятия” призваны повлиять на события. Они задумывались для удара изнутри по иностранной державе с помощью фальшивых групп давления, которым, например, может быть поручено скрытно воздействовать на общественное мнение. И, следовательно, на смежные политические решения. Кроме того, всё это полагается и на множество других методов действия, которые были разработаны и должным образом обкатаны во время холодной войны. Советское руководство тех времен считало Рональда Рейгана убежденным милитаристом. Если верить подробным материалам, которые раскрыл бежавший на Запад высокопоставленный офицер КГБ Василий Митрохин, советская разведка пыталась проникнуть в штабы демократов и республиканцев, чтобы популяризировать лозунг “Reagan Means War” (“Рейган значит война”). Целью было, разумеется, дискредитировать президента Рейгана, сформировав вокруг него образ продавшегося ВПК коррупционера. Как бы то ни было, инициатива не оказала ощутимого воздействия на избирателей, отмечают в редакции “New Yorker”, поскольку Рональд Рейган победил в 49 из 50 американских штатов. То есть, манипулировать массами не так просто, как можно было бы подумать… Тайная пропаганда вовсе не так сильна, как многим кажется.
 
— Как выглядит соотношение сил между США и Россией в плане имеющихся у них средств?
— Все действуют на основании собственного графика и интересов. Хотя Владимир Путин регулярно обвиняет Запад в двуличии, он сам не ограничивается одними лишь ложными заявлениями и стратегическими уловками. Он не чурается дезинформационных и дестабилизационных операций, которые мастерски координирует со своими командами.
Кроме того, статья “New Yorker” напоминает забывшим, что в 1960-х годах агенты советской разведки распространяли слух о том, что американское правительство причастно к убийству Мартина Лютера Кинга. В 1980-х годах они распространяли другой фальшивый слух о том, что американская разведка якобы “создала” вирус СПИДа в Форте Детрик в Мэриленде…
Для тех, кто интересуется пропагандистскими и дезинформационными операциями, новая цифровая эпоха открывает огромные возможности. Они тем более привлекательны, что намного эффективнее и экономичнее “классических” мер, которые мастерски проводились во времена Андропова.
 
Что касается недавних выборов в США, штабы демократов и республиканцев представили противнику то, что эксперты в области кибербезопасности называют “очень большой площадью для атаки”. Некоторые американские политические деятели, даже высокопоставленные партийные служащие оказались, по факту очень плохо защищены от внешнего проникновения… Взять хотя бы главу аппарата Белого дома при Билле Клинтоне и главу предвыборного штаба Хиллари Клинтон Джона Подесту: у него были все причины задуматься об уязвимости связи в цифровую эпоху. К тому же на посту советника Барака Обамы в Белом доме он участвовал в реализации утвержденной президентом политики “цифрового преобразования”. При этом он не использовал даже простую систему двухуровневой идентификации при входе в аккаунт электронной почты… Тем самым он оставил дверь открытой для хакеров, которые стремятся заполучить конфиденциальные данные…
 
Как бы то ни было, американцы тоже не остаются в стороне в сфере наступательных тайных операций. Бенджамин Родс, бывший советник Белого дома при президенте Обаме и ярый критик действий Путина, сам всё же нехотя признает реальность некоторых американских операций в этой области. В прошлом США тоже проводили тайные операции для смены режимов по всему миру. Многие историки пролили свет на эти темные операции ЦРУ, представив ощутимые доказательства и достоверные свидетельства реальности тайного вмешательства во внутренние дела стран для свержения существующих режимов: Иран, Куба, Гаити, Бразилия, Чили, Панама. Речь идет о платежах наличными, черной пропаганде и даже организованном насилии для воздействия на выборы в Италии, Гватемале, Индонезии, Вьетнаме и Никарагуа.
 
Кстати говоря, Владимир Путин считает некоторые некоммерческие организации англосаксонского толка и их группы активистов (Национальный фонд демократии, “Human Rights Watch”, “Amnesty international”) практически не скрывающимися вражескими структурами, которые стремятся оказать то или иное воздействие для смены режима. Пять лет назад он открыто винил госсекретаря Хиллари Клинтон за антиправительственные демонстрации на Болотной площади в Москве. По его мнению, Госдепартамент спонсировал ряд местных движений. Как бы то ни было, пока что никаких официальных доказательств представлено не было.
— Чего на самом деле стоит опасаться Европе от российского кибершпионажа? Есть беспокойство по поводу предстоящих выборов во Франции и Германии, но как все обстоит на самом деле?
— Политическая картина в Европе становится на редкость легкой целью для черной пропаганды и дезинформации. Ложная и дестабилизирующая информация, которая призвана подорвать доверие к официальной версии событий, процветает на почве растущей дискредитации элиты и политического класса в целом во всех европейских странах. Дошло до того, что понятия “правды” и “проверяемой информации” для многих уже мало что значат. Как и в Америке с ее сильнейшим идеологическим расколом, доверие европейцев к крупнейшим СМИ подорвано и достигло своего исторического минимума. Такое положение дел уже с тревогой отмечается в ряде опросов. Расколотое восприятие и недоверие к СМИ зачастую открывают пространство для “альтернативных”, но обычно не подлежащих проверке теорий… Всё это быстро ведет к принятию упрощенческих и популистских объяснений, которые проще принять большинству: речь идет о конспирологии или теории заговора. “Свободные общества зачастую разобщены, потому что у людей есть собственные взгляды на события, чем пользуется бывшая советская и современная разведка”, — цитирует “New Yorker” бывшего генерала КГБ Олега Калугина, который живет в США с середины 1990-х годов. По его словам, задача заключается в том, чтобы “углубить разногласия”. Подобная стратегия “слабого по отношению к сильному” особенно полезна для наверстывающей упущенное страны вроде России. Сегодня у нее сложилось противостояние с гораздо более сильным государством в лице США. Современная Россия значительно слабее СССР в связи с глубинными реалиями страны, как отмечают ряд экспертов.
 
В тяжелой предвыборной обстановке во Франции (такая же атмосфера недавно была и в США), вполне можно представить себе, что Владимир Путин попытается принять меры воздействия, чтобы навредить перспективам некоторых открыто антироссийских кандидатов (по примеру операций для подрыва кандидатуры Хиллари Клинтон и усиления Дональда Трампа), а также дискредитировать демократический процесс в глазах французского электората.
Вытекающее из этого ослабление Франции может быть выгодным для России и ее интересов на международной арене.
Метод действий прекрасно известен. Схематически, России по такой гипотезе нужно вмешаться в избирательный процесс во Франции и Германии, как это, возможно, было на выборах в США. Приоритетные операции могут быть нацелены на взлом электронной почты антироссийских кандидатов и передачу их содержимого для публикации в “альтернативных” СМИ. Например, через “WikiLeaks”. Параллельно с этим стоит отметить воздействие на восприятие посредством активного использования социальных сетей для распространения фальшивых новостей, которые почти не отличить от настоящих. Всё это должно еще чуть больше подорвать веру французских и немецких граждан в представительную политическую систему и подорвать легитимность кандидата, которому удастся одержать победу на выборах. Наконец, это рикошетом бьет по национальному единству страны».
 
№ 17
Корреспондент «Die Welt» Рихард Херцингер задается вопросом: осуществимо ли желание Израиля объединиться с арабскими государствами против Ирана, пусть даже и при поддержке Трампа?
 
 
 
«В израильско-палестинском конфликте, как и в политической архитектуре Ближнего Востока в целом, назревают радикальные изменения. Недавно мировая общественность с раздражением отметила, что США под управлением нового президента Дональда Трампа, похоже, больше не настаивают на решении для двух государств, которое могло бы стать простым выходом для израильтян и палестинцев. Во время своего недавнего визита в Вашингтон премьер-министр Израиля Биньямин Нетаньяху также не хотел связывать себя этим обязательством.
 
Долгое время это считалось неприкосновенным базовым консенсусом международного сообщества: окончанием успешного мирного процесса может быть только сосуществование еврейского и суверенного палестинского государства.
 
Сейчас Вашингтон отошел от этого, хотя новая администрация даже не может предоставить альтернативный проект мирного урегулирования. Многие наблюдатели приписывают это путанице в представлениях Трампа о внешней политике. Израильский писатель Амос Оз и вовсе считает действия Трампа “странной шуткой”».
«Многие гадают, что имеют в виду Трамп и Нетаньяху, когда говорят о стремлении искать “региональное решение” израильско-палестинского конфликта. Некоторые обозреватели считают немыслимым, чтобы такие страны, как Саудовская Аравия или Катар, могли позволить обсуждать мирное урегулирование, которое исключает сосуществование двух государств. На самом деле, министр иностранных дел Саудовской Аравии несколько дней назад повторил, что его страна твердо придерживается этой позиции.
Тем не менее? относительно благосклонными кажутся ожидания саудовцев и стран Персидского залива в отношении нового президента США. Они, несомненно, приветствуют то, что Трамп хочет порвать со слишком дружелюбной, с их точки зрения, политикой Обамы в отношении Ирана. И после недавних заявлений израильских политиков можно сделать вывод, что за обсуждениями Трампа и Нетаньяху скрываются довольно серьезные соображения.
 
Так, министр обороны Авигдор Либерман в интервью газете “Die Welt” говорил о том, что “умеренные суннитские государства” поняли, “что наибольшую для них опасность представляет не Израиль, сионизм или евреи, а Иран”. Израиль также считает иранский режим наиболее опасным своим врагом в регионе. В этом соглашении между еврейским государством и, в первую очередь, Саудовской Аравией, Либерман видит новые перспективы для урегулирования конфликта с палестинцами».
 
«В выходные министр разведки Израиля Исраэль Кац заявил газете “The Washington Post”, что администрация нового президента США уже активно работает над укреплением отношений между Израилем и “умеренными” суннитскими государствами в регионе — в попытке улучшить перспективы установления мира между Израилем и палестинцами.
Уже давно не секрет, что между саудовцами и другими суннитскими арабскими государствами и Израилем заключено негласное сотрудничество для борьбы с иранской экспансией на Ближнем Востоке и распространением терроризма джихадистов.
 
В частности, оборонный альянс Израиля с Египтом против исламистских экстремистов оправдал себя. Тем не менее, Либерман считает, что сейчас настало время, “открыто заключить формальный союз, коалицию всех умеренных сил на Ближнем Востоке против террора, независимо от того, идет речь о мусульманах, иудеях или христианах”».
«В Вашингтоне ранее уже ходили слухи, что США работает над “похожим на НАТО” союзом с “умеренными” арабскими государствами. Учитывая свойственную арабским государствам ненависть к евреям, Израиль вряд ли станет официальным членом, но, вероятно, будет одним из основных сторонников в военных и разведывательных вопросах.
Но вызывает сомнения то, насколько реальна эта идея единого фронта против спонсируемого Ираном шиитского экстремизма, с одной стороны, и суннитским джихадизмом, с другой [стороны]. Некоторые идеи, вероятно, возникают потому, что правые националисты в Израиле выдают желаемое за действительное.
 
Идея суверенного палестинского государства рядом с Израилем и на территории библейской Иудеи и Самарии не вызвала бы особого интереса. Теперь появились предположения, что защита от заклятого врага Ирана может быть настолько важной для суннитских арабских государств, что они готовы пожертвовать даже палестинской национальной идеей».
«В то время как израильские религиозные правые стремятся аннексировать значительную часть Западного берега реки Иордан, светский националист Либерман предпочитает этническое деление, которое предусматривает исключение израильских арабов из еврейского государства. Тем не менее, оба сценария палестинско-арабскому населению можно навязать только силой — и панического страха иранской гегемонии будет недостаточно, чтобы арабские государства одобрили это.
 
Однако премьер-министр Нетаньяху находится под растущим давлением со стороны его правого националистического партнера по коалиции. Он создает впечатление того, что существуют реальные возможности помимо решения о двух государствах, и таким образом ему удается избегать принятия решений о радикальных концепциях крайних правых.
Администрация США поддерживает идею большого арабо-израильского альянса “умеренных”. Но довольно сомнительно, что за этой поддержкой действительно стоит что-то вроде продуманной стратегии. Так что остается загадкой, где в этом антииранском альянсе место России, которая непременно хочет, чтобы Трамп был ее партнером в борьбе с исламистским терроризмом.
 
Политика Обамы была предсказуемо обречена на провал Потому что путинская Россия достигла военного триумфа в Сирии в тесном союзе с Тегераном. Неясно, что Трамп должен предложить Путину, чтобы объявить о создании этого нового союза. Для этого недостаточно даже отдать кремлевскому лидеру на съедение Украину.
Но если закрыть глаза на заидеологизированные иллюзии, которые появились после идеи о связи Вашингтона и Иерусалима, в американо-израильском изменении курса всё равно остается рациональное зерно, когда речь идет о мире на Ближнем Востоке. Ведь многолетние усилия по достижению компромисса между израильтянами и палестинцами путем прямых переговоров были безуспешными.
 
Политика Обамы заключалась в оказании давления на Израиль, чтобы в одностороннем порядке получить от него уступки, например, остановить программу строительства поселений. Но такая политика предсказуемо была обречена на провал. Она только подогревала нереалистичные ожидания палестинского руководства и предоставляла ему возможность отказываться от прямых переговоров без предварительных договоренностей с еврейским государством. На самом деле, главным препятствием на пути реальных мирных переговоров были не поселки Израиля, а хроническая неэффективность палестинского руководства».
 
«Решение о существовании двух государств предусматривает, что руководство в Рамалле будет готово навсегда отказаться от тех территорий, которые оно объявило палестинскими и которые после этого будут безусловно принадлежать Израилю. Даже если бы палестинские лидеры этого хотели бы, они вряд ли могли бы осуществить это в собственных рядах — на них наседает радикальная исламская группировка ХАМАС, которая уже объявила их предателями.
Кроме того, Палестинская автономия под контролем президента Махмуда Аббаса полностью зависит от международного сообщества: она финансируется за счет США и ЕС.
Если нынешнего статуса-кво не будет, палестинскому руководству придется взять на себя ответственность за экономическое и социальное развитие своей страны. Но оно абсолютно не заинтересовано в том, чтобы потерять свой постоянный статус жертвы под названием “Палестина”».
«Таким образом, решение о существовании двух государств всё больше отдалялось от реальности, пока не превратилось в приятный самообман. На самом деле, палестинское государство будет жизнеспособным только в симбиотической связи с израильской экономикой и обществом. Зависимость от экономически слабых и нестабильных соседей, Иордании и Египта, не предоставит палестинцам никаких перспектив.
 
Поэтому, теперь действительно настало время для радикального пересмотра условий израильско-палестинского мирного решения. Есть много признаков того, что это будет возможно только тогда, когда в регионе изменится ситуация. Только когда арабские государства действительно встанут на путь модернизации и гуманизации своих обществ и перестанут считать Израиль врагом (так они всегда оправдывали свои неудачи), возможным станет и изменение менталитета палестинцев.
Двойная проблема иранской экспансии и разрушительного джихадизма может послужить решающим стимулом для арабского мира. Но это долгосрочная перспектива. Быстрого решения израильско-палестинского конфликта не будет. Реальным вариантом на данный момент остается лишь попытка постепенного улучшения двусторонних отношений прагматичным способом».
 
№ 18
Еще одна статья в «Die Welt» на ту же тему, на этот раз — в авторстве Даниэль-Дилана Бёмера и Михаэль Штюрмера.
 
«Как заявил в интервью “Die Welt” министр обороны Израиля Авигдор Либерман, режим в Тегеране представляет собой самую серьезную опасность для еврейского государства.
 
Израиль предлагает Саудовской Аравии создание альянса на Ближнем Востоке по примеру НАТО. “Пришло время объединить все умеренные силы для противодействия террору”, — сказал в интервью израильский министр.
 
По словам Либермана, умеренные суннитские государства поняли, что “самую серьезную угрозу представляет не Израиль, сионизм или евреи, а Иран”. К умеренным государствам министр причислил страны Залива, в первую очередь Саудовскую Аравию.
 
“Когда существует настоящая коалиция, приходится придерживаться настоящих обязательств, — заявил министр обороны. — Взгляните на НАТО. Альянс базируется на том принципе, что каждая страна готова защищать остальные и ей самой гарантирована такая защита”.
 
Израиль, подчеркивает Либерман, “сильная страна, и мы в состоянии защитить сами себя. Я думаю, что умеренные арабские государства больше нуждаются в Израиле для выживания, чем Израиль в них”. По словам министра, Израиль мог бы помочь арабским странам с технологиями — “у них нет аналогичных нашим мощностей: ни в области борьбы с терроризмом, ни в военном плане, ни в области научных исследований”.
 
В интервью “Die Welt” израильский министр подверг критике европейскую ближневосточную политику, назвав ее “контрпродуктивной”. По его словам, европейцы слишком очевидно встали в конфликте на сторону палестинцев. Лучший вклад, который Европа могла бы внести в разрешение конфликта, — “забыть о Ближнем Востоке”, заявил он. Тем более что все попытки основать в регионе “искусственные демократии” окончились провалом.
Либерман подверг критике пять из шести государств, участвовавших в реализации ядерной сделки с Ираном, в том числе и Германию. США, которые участвовали в подготовке сделки, под горячую руку Либермана не попали, отмечают журналисты. Новый президент США Дональд Трамп неоднократно критически высказывался по поводу соглашения с Тегераном».
 
№ 19
Подход Афганистана к российской дипломатии: всё держать в руках семьи. Этим выводом делятся Муджиб Машал, Джавад Суханяр, аргументируя свою точку зрения на страницах «The New York Times».
 
«Афганский посол в России известен своими недипломатичными высказываниями и приметными очками, как у летчика. Он оскорбил близкого союзника своей страны-хозяйки. Его второй паспорт — американский. 76-летний Каюм Кучай может показаться неподходящим человеком для роли главного посла его молодой страны в России, ведь ее запутанные отношения с Афганистаном считаются критически важными для его будущего. Однако Кучай, кроме всего прочего, — дядя президента Ашрафа Гани, а в Афганистане самую важную дипломатию часто держат в семье».
 
«Место, занимаемое Кучаем, освободил Азизулла Карзай, еще более пожилой дядя предшественника Гани на посту президента — Хамида Карзая. До этого, при другом президенте, данный пост тоже занимал его родственник».
 
«“По большому счету, московское посольство всегда было в распоряжении родственников главы государства”, — сказал бывший московский поверенный в делах Камал Набизада».
 
«То, что Кучай оставляет за собой след из презрительных замечаний, беспокоит некоторых. Однако он сказал в интервью, что не просил об этой должности, а принял ее, потому что его уговаривали из-за его квалификации. По его словам, была “национальная потребность” в опытном дипломате, который говорит по-русски и следит за этой страной, а он это делал со студенческих дней и с тех пор, как работал там младшим дипломатом в конце 1960-х».
 
«Россия может повлиять на исход затяжной войны в Афганистане и, по мнению афганских и американских властей, способствует нестабильности в стране. В частности, Москва придает легитимность “Талибану”, открыто контактируя с ним под предлогом, что он борется с ИГИЛ».
«Кучай, который будет работать в особняке, который спроектировал архитектор Лев Кекушев (стиль ар нуво), а передал афганскому правительству Ленин, согласен, что ему досталась трудная задача».
«“Правительство России не верит в правительство Афганистана, они думают, что афганское правительство — марионетка американцев, но это безосновательно, — сказал Кучай. — Я много с ними говорил о том, что это их восприятие неверно. Афганистан — независимая страна. США оказали нам большую помощь, военную и экономическую, но они не разрушили нашу страну, не вторглись в нашу страну”».
«Кучай сказал, что напомнил российским властям об их вражде с “Талибаном” в 1990-х годах и о признании этого вооруженного формирования террористической группой в 2003-м.
“Я думаю, что "Талибан" — орудие в руках Пакистана, у него нет собственной воли, завтра его используют против русских”, - заявил Кучай».
 
 
№ 20
Гиртс Викманис, журналист латвийской национально-консервативной ежедневной газеты «Latvijas Avīze», взял интервью у Сержа Строобанта — специалиста по проблемам современного терроризма, представителя базирующегося в Брюсселе Института экономики и мира.
 
 
 
 
 
«LA: Какие террористические группировки сейчас доминируют в мире?
Серж Строобант: Определенный нашим институтом индекс глобального терроризма показывает, что в последние годы терроризм больше, чем ранее, затрагивал страны Организация экономического сотрудничества и развития (ОЭСР). В 2014 г. терактам было подвержено только 4, в 2015-м — 11, а в прошлом году — 21 из 35 стран ОЭСР. Терроризму свойственна явно выраженная концентрация, 75% всех терактов происходят в Нигерии, Ираке, Сирии, Афганистане и Пакистане. Наблюдается также концентрация в смысле исполнителей: “Боко Харам” (Нигерия), “Исламское государство” (Сирия и Ирак) и “Талибан” (Афганистан и Пакистан) совершают 52% всех терактов в странах ОЭСР. В 2015 г. и при нападении на журнал “Charlie Hebdo”, и во время терактов в Париже в ноябре мы увидели, что используются новые средства, например, террористы широко использовали автоматическое оружие и атаки смертников, чтобы создать военную зону в одной из крупнейших столиц Европы. Террористы применяют различную тактику с целью достижения эффекта внезапности, к тому же, внезапность это их преимущество. Стопроцентная безопасность невозможна — для этого надо жить в полицейском государстве. Цель контртеррористических мер — быть умнее террористов, при этом больше внимания необходимо уделять превентивной работе. Страны ЕС в последнее время приложили большие усилия по обмену информацией, учреждения разведки работают в усиленном режиме. Но иногда этого недостаточно.
— Часто говорят о том, что теракты совершают живущие в Европе иммигранты во втором поколении, которым импонируют идеи “Исламского государства”. Каковы причины радикализации?
— Причин несколько, и это личный процесс. Один из факторов — отчужденность от общества. Можно назвать общие черты радикализированного человека: это молодой мужчина, он рано покинул школу, не интегрировался в общество, винит прежние поколения. Этому процессу присуща глобальная тенденция. Например, на Ближнем Востоке и в Европе радикализированным людям характерна фобия в отношении западных ценностей. Мы должны заботиться, чтобы наши общества были равноправными, необходимо бороться против исламофобии, создавать более справедливое общество. В то же время мы должны бороться против тех, кто использует возникшее у людей чувство страха и отчужденности и занимается радикализацией и вербовкой.
Между прочим, Тунис — это страна, откуда поступает самое большое число боевиков для ИГИЛ, затем следует Ливия. В Тунисе произошла “арабская весна”, это государство недавно пережило три революции, там много нерешенных проблем в обществе. Для молодых мужчин всё это может служить стимулом к радикализации. Есть люди, которые направляются на территории ИГИЛ, чтобы стать гастарбайтерами, к примеру, работать мясниками или пекарями, но они хорошо знают, куда едут и что такое ИГИЛ. Много таких гастарбайтеров также из Узбекистана и других среднеазиатских республик бывшего СССР. Бельгийские адвокаты в суде часто используют для защиты именно этот аргумент: человек отправился просто работать, а не брать в руки оружие.
Что касается контртеррористических мероприятий, то люди обычно подразумевают меры безопасности: эффективную разведку и укрепление силовых структур. Но один из главных оплотов в предотвращении терроризма — превентивная работа, которая намного сложнее и может длиться десятки дет. Это не так просто, как увеличить присутствие полицейских на улицах города. В прошлом году я был в Брюсселе во время терактов 27 марта. После терактов сделано много — ведется работа с полицией, действуют социальные работники, выполнен академический анализ, негосударственная организация “Life for Brusvels” борется с исламофобией.
— Теракты и нестабильность уменьшают количество доступных конечных целей для туризма, и сейчас цены на отдых, к примеру, на Канарских островах выросли, потому что там вроде бы спокойно…
— Это капитализм: чем выше спрос, тем больше рост цен. Люди всё равно путешествуют во время зимних каникул, хотя число конечных целей сократилось. На обломках самолета “Egyptair”, который в 2015 г. упал на пути из Парижа в Каир, были обнаружены следы взрывчатого вещества. Ранее после взлета из аэропорта Шарм-эль-Шейха упал самолет российской авиакомпании “Metrojet”, есть подозрения на теракт. В Тунисе был теракт на курортном пляже. Постоянная угроза терроризма и потоки беженцев существенно влияют на туристический сектор. Если туризм является одним из главных источников дохода какого-либо государства, то цель террористов подорвать экономическую ситуацию там. При выборе безопасного места для туризма следует посмотреть на определенный нашим институтом Глобальный индекс мира, который вычисляется по 23 критериям, один из них — терроризм. На первом месте по этому индексу — Исландия, которая, впрочем, не является популярной конечной целью для проведения зимних отпусков. На четвертом месте — Новая Зеландия, которая отлично подходит для упомянутой цели, я сам там был. Я бы посоветовал путешественникам ознакомиться в Интернете с нашими индексами, если возникают вопросы по поводу безопасности.
— Какое влияние окажет военная операция международной коалиции против “Исламского государства”?
— Военные действия международной коалиции уменьшают территорию “Исламского государства”, это означает, что у этой организации меньше средств от взимания налогов, что составляет 30% ее доходов, а также от добычи нефти, на которую приходится половина доходов ИГИЛ. Чем меньше средств, тем меньше возможностей организовать широкомасштабные теракты, аналогичные тем, что были во Франции. Есть три вида террористических нападений “Исламского государства”: напрямую управляемые из “столицы” Ракки (Сирия), косвенно поддерживаемые ИГИЛ и совершенные теми, кто проникся идеологией ИГИЛ. Убийца священника в церкви во Франции ранее контактировал с представителями “Исламского государства” в Telegram. Хорошая новость в том, что мы в Европе реже будем иметь дело с крупными терактами, спланированными в Ракке, но в последние годы увеличилось количество небольших терактов, которые совершают люди, воодушевленные идеологией “Исламского государства”. В будущем мы больше будем сталкиваться с нападениями этих “одиноких волков”, в результате которых количество жертв, возможно, меньше, но все равно они порождают в обществе чувство страха.
— Интенсивная миграция имеет связь с терроризмом?
— Да, она вызвана терроризмом. Исследования показывают, что интенсивная миграция не влияет на терроризм. Но это не означает, что террористы не используют миграционные потоки в свою пользу. Среди исполнителей терактов в Париже были люди, использовавшие поток беженцев, на общем фоне миграции это, как капля в море.
— Кем на самом деле был убийца посла России в Анкаре?
— Об этом вопросе я мало могу судить — это было нападение “одинокого волка”, нo мотивы непонятны. Турция — хороший пример политического террора, с его усилением усиливаются нападения террористов. Что касается терроризма, необходимо помнить, что и взрыв, от которого нет пострадавших, создает в обществе чувство страха. Террористам даже не нужны жертвы, они стремятся создать чувство страха, чтобы повлиять на настроение общества. Мы в Европе живем в безопасной среде и чувствуем себя уязвимыми, если происходят теракты. Я оказался в неловкой ситуации 27 марта прошлого года, когда мне позвонил друг из Кабула и выразил сочувствие. Я ему ответил: “Друзья, я ведь вам не звоню каждый раз, когда у вас происходит теракт”. Для нас теракты не будничное явление, поэтому мы сразу ощущаем уязвимость, а на Ближнем Востоке иначе. В развитых странах Запада в прошлом году в результате терактов погибло около 4 тысяч человек, в остальном мире — около 170 тысяч. После терактов в Брюсселе американская телекомпания CNN отправила туда команду в 150—180 человек. Была бы реакция такой же, если бы это случилось за пределами западных стран? Вовсе нет. А помним ли мы, что произошло 12 ноября 2015 г., за день до парижских терактов? В Бейруте, в Ливане был совершен теракт — двумя взорванными смертниками бомбами было убито более 60 человек».
 
 
 
№ 21
Лена Базелер, сотрудник немецкого «журнала политической культуры» «Cicero», взяла интервью у Петера Нойманна — политолога и эксперта по исламистскому террору, директора Международного центра по изучению радикализма (Королевский колледж Лондона). Основной темой разговора стала финансовая сторона существования ИГИЛ.
 
 
 
 
«Cicero: Господин Нойманн, на Мюнхенской конференции по безопасности вы и ваши коллеги из Королевского колледжа Лондона представили исследование “Халифат в упадке”. Для этого вы изучили финансирование так называемого “Исламского государства”. Откуда ИГИЛ получает деньги?
Петер Нойманн: Мы изучили период с 2014 по 2016 г., то есть с самого начала провозглашенного ИГИЛ халифата. Cтало ясно: ИГИЛ получает свои доходы почти исключительно с собственной территории.
— И насколько халифат разбогател?
— Было бы неправильным говорить, что ИГИЛ является “самой богатой террористической организацией в мире”, потому что ИГИЛ как раз не только террористическая организация. ИГИЛ построил своего рода государство с территорией и государственными структурами. Пик доходов халифат пережил уже в 2014 г. Тогда его доходы составлял примерно 2 млрд долларов США. В 2016 г., согласно нашим оценкам, доход составил уже не более половины от той суммы. То есть доходы уменьшились на 50%.
— Какие источники доходов являются сами крупными?
— Три основных источника доходов — это налоги, нефть и конфискация имущества.
— То есть ИГИЛ совершенно нормальным образом собирает налоги?
— Правильно, “Исламское государство” сделало то, что делали и правительства, которые прежде были у власти в тех районах. То есть, например, собирали налоги за дороги. Но ИГИЛ собирает и вполне обычные налоги, в том числе промысловый налог или подоходный налог, которые потом подаются как “исламские налоги”. ИГИЛ видит себя, как уже видно из названия, государством, и не все его дела жестоки. Некоторые его дела, в принципе, вполне нормальны для государства.
— Почему доходы сократились?
— Здесь важны две причины: во-первых, за прошедшие месяцы “Исламское государство” потеряло очень много территорий. Если исходить из того, что ключ к его богатству был в его территориях, то утрата территорий, конечно, означает ощутимые финансовые потери. В Ираке “Исламское государство” потеряло 60% своей прежней подвластной территории. В Сирии это всё же 30%. Это опять же означает, что становится всё меньше людей, с которых можно взимать налоги, а конфисковать имущество можно вообще только один раз:  когда-нибудь этот источник иссякнет.
Кроме того, в результате утраты подвластных территорий “Исламское государство” потеряло многие нефтяные месторождения, которыми оно пользовалось в 2014 и 2015 гг.
— А во-вторых?
— Хотя эта террористическая организация, которая обозначает себя как государство, и имеет какие-то доходы, но у нее и большие расходы. Об этом часто забывают. Не все финансовые средства, которые генерирует ИГИЛ, идут на террор. Как у государства, у ИГИЛ есть расходы, например, на поддержание инфраструктуры, а также на зарплаты и медицинское обеспечение. Как бы плохо всё это ни выглядело в ИГИЛ, но перечисленные пункты являются всё же затратами, на которые надо идти. Поэтому, возможно, не стоило удивляться только что названной сумме в 1 млрд американских долларов.
— Но ИГИЛ всё еще занимается торговлей, прежде всего нефтью. Кто вообще покупает у террористической организации? Почему эту торговлю не остановят?
— Торговля нефтью в прошлом году сильно сократилась по сравнению с 2014 г. Это объясняется тем, что с 2015 г. Глобальная коалиция, то есть возглавляемое США сообщество государств, принимающих участие в борьбе против ИГИЛ, очень агрессивно действует против этой нефтяной структуры. Они целенаправленно атаковали нефтеперерабатывающие заводы и автоцистерны с нефтью. Бóльшая часть нефти потребляется в собственном государстве, то есть большое количество нефти продается также и собственному населению. Остаток продается на соседние территории, в другие области, подконтрольные повстанцам, в Турцию, а также в Курдистан. И, конечно, также и в сирийские районы, контролируемые войсками Асада.
— Как это возможно, что режим Асада может покупать нефть у своего противника, у ИГИЛ?
— Речь идет об экономике войны. Там действуют беспринципные контрабандисты, которые зарабатывают этой торговлей хорошие деньги. Между прочим, нефть продает не само “Исламское государство”. ИГИЛ принадлежит только нефтепроизводство, но “Исламское государство” продает лицензии лицам, которые тем самым получают право на собственный бизнес с нефтью. ИГИЛ во многих случаях не интересуется тем, где в конечном итоге окажется нефть. И все-таки было бы большим упрощением говорить о том, что режим Асада с помощью закупок нефти поддерживает ИГИЛ.
— Существуют ли частные лица или даже государства, которые оказывают финансовую поддержку ИГИЛ?
— Они, безусловно, были еще до 2013 г. Предшествующие организации в начале 2000-х годов в Ираке с большой долей вероятности получали средства из стран Персидского залива. Особенно с 2011 по 2013 г. многие группы, которые сражались против режима Асада, получали деньги. Их борьба против Асада считалась частью шиитско-суннитского конфликта с Ираном. Однако следует сказать, что после провозглашения халифата многие из тех, кто в странах Персидского залива поддерживали ИГИЛ, испугались. Они увидели, что ИГИЛ будет опасен и для них. Многие потом не захотели иметь ничего общего больше с халифатом. За годы с 2014 по 2016-й мы не смогли найти никаких твердых подтверждений того, что ИГИЛ всё еще получает деньги из стран Персидского залива.
— Вы только что привели доказательства плохого финансового положения ИГИЛ. Означает ли это, что ИГИЛ сможет сам себя финансировать лишь в том случае, если он будет расширять подвластную ему территорию на Ближнем Востоке?
— Да, из-за того, что подвластная территория настолько сильно сократилась, драматически ухудшилась и финансовая ситуация в ИГИЛ. Битва за Мосул является для этого хорошим примером. Если ИГИЛ вновь потеряет Мосул и тот перейдет к иракскому правительству, то это стало бы жестоким ударом для ИГИЛ. Мосул — прежде всего город, который приносит самый большой доход путем сбора налогов. Потеря Мосула могла бы только усугубить плачевное финансовое положение “Исламского государства”.
— То есть у ИГИЛ дела плохи.
— В ходе нашего исследования мы действительно смогли доказать, что в ИГИЛ — глубокий финансовый кризис. То, что еще в 2014 г/ было бесплатным, как, например, медицинское обеспечение или школьные учебники, население должно теперь оплачивать. Кроме того, содержание боевиков сократилось на 50%.
— Можно ли говорить в этой связи о скором падении халифата?
— Да, на основной территории, то есть в Сирии и в Ираке. Ведь вся деловая модель ИГИЛ базировалась на его постоянном расширении. Грабительская экономика только тогда имеет смысл, когда расширяется подвластная территория. Однако у ИГИЛ сейчас совсем другая ситуация.
— Окажет ли этот финансовый кризис влияние на террористические операции в Европе?
— Нет. Террористические акты в Европе в большинстве своем финансировались самими террористами. К тому же они не были столь затратными. Парижские теракты в ноябре 2015 г. стоили менее 20 тыс. евро. Они также финансировались не непосредственно ИГИЛ, а с помощью мелкой криминальной поддержки на местах. Так, например, Анис Амри не получал никакой прямой поддержки от “Исламского государства”, теракт на Брайтшайдплатц, скорее, финансировался торговлей наркотиками и кражами.
— То есть, несмотря на то, что ИГИЛ сокращается на Ближнем Востоке, на Западе всё же остается опасность?
— Да, во всяком случае, в ближайшей перспективе на последующие пять лет. Но может получиться и так, что ИГИЛ на долгую перспективу потеряет свою привлекательность. По причине территориальных и финансовых потерь утопия исламского теократического государства может рухнуть. И всё же многие террористы в восторге от него. В связи со своим кризисом ИГИЛ уже велит, чтобы террористы оставались в Европе и там боролись за дело “Исламского государства”».
 
 
№ 22
Гюнгёр Менги напоминает на страницах ежедневной турецкой газеты «Vatan», что, участвуя в разрешении конфликта в Сирии, Турция не должна забывать о своих стратегических интересах и, соответственно, различать, кто ее подлинные союзники.
 
 
«Когда началась гражданская война в Сирии, я много раз писал, что нам не нужно вмешиваться в эту войну. Опытные политологи, историки были того же мнения.
Еще в начале войны наша поддержка антиасадовской оппозиции привела к тому, что силы сирийского режима, уйдя из этого региона, оставили обширное пространство Партии “Демократический союз” (PYD) — Рабочей партии Курдистана (РПК).
 
То, что ИГИЛ и PYD словно по сговору поменялись местами, и ИГИЛ, например, без боя оставило PYD такие города, как Тель-Абьяд, показывало, что речь идет о некоем совместном проекте.
 
Туркмены, находящиеся в этом регионе, говорили: “США и ИГИЛ отдали Тель-Абьяд PYD — Отрядам народной самообороны (YPG)”.
PYD — РПК (YPG, «Демократические силы Сирии» (SDG) — всё одно) при оказываемой США поддержке продвигались вдоль нашей границы. Несмотря на предупреждения Турции: “Запад Евфрата — наша красная линия», — уходить оттуда они не собирались.
Налицо было желание открыть коридор PYD вдоль наших границ, который доходил бы до Средиземного моря.
Поскольку было очевидно, что “PYD — РПК — SDG” также намерены взять Джераблус, чтобы соединить курдский кантон Африн, находящийся по соседству с Хатаем, с кантоном Кобани на востоке, Турция начала операцию “Щит Евфрата” и отняла Джераблус у ИГИЛ.
 
Как вы знаете, недавно Эль-Баб тоже был очищен от ИГИЛ, и ВС Турции вошли в центр города.
Во время операции “Щит Евфрата”, в ходе которой Турция несла большие людские потери, ни США, ни стран коалиции, ни Асада, ни России не было видно поблизости».
«После того как президент Эрдоган сказал: “После Эль-Баба турецкая армия направится в Манбидж”, — всё быстро изменилось.
Во всех своих последних статьях я предупреждал: “Если после Эль-Баба ВС Турции не выйдут из Сирии, мы можем оказаться в эпицентре большой войны. И США в первую очередь, и Асад, и Россия, и Барзани поддержат в этом глобальном плане PYD (Курдистан). Хотя даются определенные обещания, они не заслуживают доверия”.
На прошедшей неделе мы слышали, что “в ответ на возможную операцию в Манбидже войска и танки США вошли в пригороды и центр Манбиджа”.
Командир Центрального командования вооруженных сил США (CENTCOM) Джозеф Вотел обещал PYD: “Манбидж находится под защитой сил коалиции”.
В своем заявлении он также сказал, что “нападение Турции на курдские силы в районе Манбиджа затруднит борьбу с ИГИЛ”».
«Тем временем CENTCOM опубликовал в соцсетях фотографии женщин-боевиков в рядах PYD — РПК — YPG с надписью: “Женщины-воины против сирийского ИГИЛ”.
Когда мы соединяем всё это вместе, становится ясно, кого США выбрали себе в союзники, что они будут делать в случае операции в Манбидже и почему они до сих пор выступали против безопасной зоны.
 
Манбидж — на западе Евфрата, но и Африн тоже. Кроме того, невозможно представить, что кантоны на востоке Евфрата создадут меньше рисков.
В иракском Мосуле РПК и региональное правительство Иракского Курдистана продолжают похожую игру.
События показывают, перед лицом какой опасности находится наша граница с Сирией и, следовательно, наш юго-восточный регион. Мы не можем терять время в этом вопросе, референдум не должен отвлекать наше внимание!»
 
 
 
№ 23
О судьбе 25-летнего чеченца, прошедшего путь от борца за джихад до наркодилера, угодившего в тюрьму, рассказывает Ютта Бергер в очерке, опубликованном в ежедневной австрийской газете «Der Standard».
 
«Почему добровольно отправился на войну молодой человек, родители которого нашли в Австрии прибежище от войны и преследования в Чечне? Он бежал от своих проблем, сказал в суде 25-летний мужчина. Целью его бегства от семьи и долгов была именно Сирия. Там он хотел “помогать” в качестве боевика.
В 21 год — два неудачных брака, разочарованные отец и мать, которые всё же подыскали для него вторую жену, свадьба в кредит, а еще договор по лизингу на шикарную автомашину, чтобы быть признанным в его землячестве: здесь не поймешь, что делать, заявил этот мужчина, которого в Сирии называли “джундуллах”, воин Аллаха».
«Что именно он делал в Сирии, убивал или только скучал на посту, покуривая травку, — об этом знают лишь он и его товарищи. Во время процесса представляло интерес только то, не сражался ли он в одной из террористических группировок. Получил ли он за свои военные заслуги нечто большее, чем фотографии на память с командиром, тоже никого не интересовало. Стал ли он наемником, чтобы оплатить долги? Обязан ли он был после своего возвращения вербовать других воинов Аллаха? Вопросы вроде этих не задавались на первом процессе над джихадистом в Форарльберге.
 
Этот человек был приговорен к двум с половиной годам тюремного заключения из-за членства в террористической организации. Он попросил дать ему время на обдумывание, приговор не вступил в силу.
 
Политики, занимающиеся вопросами интеграции и безопасности, должны сделать выводы на примере этого жителя Брегенца: только держать под наблюдением возвращенцев — этого слишком мало. После своего возвращения чеченец снова стал тем, кем был прежде: молодым человеком без работы, без места в обществе.
После шести месяцев военных приключений он быстро оказался там, где можно было проще всего заработать деньги — на торговле наркотиками. 18 месяцев тюремного заключения он получил за торговлю марихуаной и кокаином, шесть из них — условно. Сразу после того, как он отсидел этот срок, он попал в следственный изолятор, поскольку один из его бывших товарищей дал в Мюнхене против него показания и теперь он подозревался в терроризме. Против чеченца начался судебный процесс по лишению права на убежище. Пока еще не ясно, будет ли он экстрадирован в Россию».
 
«Это хорошо, когда эксперты по дерадикализации проверяют возвращенцев, как это было в случае с жителем Брегенца. Но лучше было бы иметь программы по (ре)социализации. Предоставить молодых людей их землячеству означает сдать их. Как могут семья или круг друзей из числа многолетних получателей минимальных пособий без надежды на работу и признание оказать помощь и поддержку радикализированному сумасброду? Как уберечь его от действий фундаменталистов?
После десяти с лишним лет проживания чеченских беженцев в Форарльберге — их землячество насчитывает около 1,5 тыс. человек — и этот процесс показал: многие из этой группы населения имеют собственные представления о ценностях, которые весьма далеки от таковых большей части общества. Задача политики заключается в том, чтобы, наконец, это увидеть и предпринять умные шаги с тем, чтобы освободить детей и последующие поколения из этого архаического мира боевиков и патриархов».