Фото AP/FOTOLINK/EASTNEWS

№ 1
 
Хильми Ярайыджи, депутат Республиканской народной партии в Хатае, приобретший в последнее время известность своими докладами на тему рисков для Турции в связи с грядущим массовым наплывом в нее джихадистов из Сирии, дал интервью турецкой газете левого толка «Birgün».
«Для империалистов, которые начали войну в Сирии, допустили массовые убийства, подпитывая банды джихадистов, и для сотрудничавших с ними стран-сдельщиков игра окончена. После того как Россия и Иран продемонстрировали свой вес на поле боя, ход войны повернулся против банд джихадистов. Взятие Асадом Алеппо сузило пространство доминирования этих банд. Народы Сирии не позволили бандам джихадистов заполучить их страну. Отныне мир должен признать этот факт».
«Салафито-джихадистские умонастроения еще долго будут заставлять ощущать свое присутствие в разных местах мира. К сожалению, Турция — на первом месте среди стран, где их появится больше всего».
«В поражении банд в Алеппо большую роль сыграло то, что Турция отозвала свою поддержку. На просьбу Путина о выводе “Джебхат ан-Нусры” Эрдоган ответил: “Мы дали указания коллегам”. Это в то же время было обнаружением того, что сирийская политика должна измениться. По этой ли причине — мы знать не можем, — но “Джебхат ан-Нусра” после непродолжительного сопротивления объявила об уходе из Алеппо. Теперь очевидно, что в тот момент, когда Турция отзовет свою поддержку, динамика сопротивления джихадистских групп будет сведена к минимуму».
«Эти группы, которых Турция гладила по спине с 2011 г., которым отправляла грузовики с оружием, конечно, не могут согласиться с прекращением поддержки Турции. Поэтому Турция, не желая создавать впечатление, что она бросила эти банды, еще какое-то время будет поддерживать связь с ними. Их будут продолжать пестовать, создадут лагеря для них. Тех из них, кто может быть полезен, политическое руководство будет использовать внутри страны в соответствии со своими политическими целями».
«Отмену условия “иметь турецкое гражданство” при приеме на работу в частные охранные компании можно интерпретировать как планы по трудоустройству этих банд. Но то, что Турция рассматривается как безопасная гавань, где могут найти пристанище банды джихадистов, заставит Турцию оплатить весь счет войны в Сирии».
«Счет за то, что мы, действуя как субподрядчик американских и западных стран, ввергли нашу соседнюю страну в катастрофу, конечно, заплатят не империалисты. Они уйдут, а платить будем мы. Мы предупреждали правительство, но не смогли заставить себя услышать. В предложенном мною проекте парламентского запроса я отметил, что банды рано или поздно проиграют в Сирии, джихадисты, которые будут спасаться бегством от войны, приютятся здесь, рассматривая Турцию в качестве безопасной гавани. Я подчеркнул, что наш народ будет вынужден жить бок о бок с этими бандами, которые разжигают мазхабную войну и подписываются под зверскими массовыми убийствами, и выразил необходимость принять меры. Но, как и все другие предложения, этот проект тоже был отклонен депутатами Партии справедливости и развития».
 «Вопреки тому, что говорится, мы не являемся свидетелями наплыва беженцев в Турцию из тех районов, где Асад одержал победу. В Алеппо жили сотни тысяч человек, но никто из них не прибыл в Турцию. Для мирных жителей, вышедших из этого региона, сирийское правительство создаст лагерь близ Алеппо и разместит их здесь. Министр финансов Мехмет Шимшек отмечает, что для тех, кто бежит из Алеппо, планируется создать лагерь вместимостью 80 тыс. человек. Судя по тому, что мы не наблюдаем у турецкой границы скопления гражданского населения из Алеппо, очевидно, этот лагерь будет создан не для мирных жителей».
«То, что этот лагерь будет создан для джихадистов и их семей, ясно, как день. Асад сказал, что “не позволит джихадистам сосредоточиться в Идлибе; они будут или убиты здесь, или вытеснены в поддерживающие их страны”. Так, вооруженным группам было разрешено переправиться с вооружениями из Алеппо в Идлиб. Очевидно, после Ракки и Эль-Баба финальная битва состоится в Идлибе».
«Не нужно быть прорицателем, чтобы понять, что в Идлибе банды джихадистов тоже потерпят поражение. И о том, что те, кто попытается бежать отсюда, будут искать убежище в Турции, можно говорить весьма уверенно. Особенно если учесть, что Хатай граничит с районами, где “Джебхат ан-Нусра” установила доминирование, нет сомнений в том, что эти убийцы через некоторое время заполонят Хатай. Это сборище головорезов, разжигающих мазхабную войну, будет свободно разгуливать по городу. Они создадут новые преступные организации и будут отравлять людям жизнь».
«Конечно, это пространство не ограничится Хатаем и постепенно возьмет в плен всю страну. И это не преувеличение. Продукты мазхабизма, который олицетворяет Эрдоган, мы наблюдаем как в вузах, так и в социальных СМИ. К сожалению, это тенденция, наращивающая алавитофобию, курдофобию. А новыми действующими лицами этой тенденции, очевидно, станет стадо убийц, которые укроются в нашей стране».
 
№ 2
 
Ян-Эрик Смильден размышляет на страницах ежедневной норвежской газеты «Dagbladet» о двойных стандартах и лжи в сообщениях о ситуации в Алеппо.
«"Неужели вас не трогает ни одно из варварских действий, неужели вам  не стыдно за казни детей? Неужели нет ничего, о чем бы вам не хотелось лгать? Неужели вам вообще не знакомо чувство стыда?" - Представитель США при ООН Саманта Пауэр не пожалела пороха, когда подвергла нападкам президента Сирии Башара Асада, Россию и Иран во время чрезвычайного заседания в Совете Безопасности ООН. Она была в ярости и испытывала чувство сильного морального негодования.
Пауэр в своих высказываниях во многом была права, но имела ли она, как самый главный американский дипломат в ООН, действительно моральное право не стесняться в выражениях?
Кто начал беспорядки на Ближнем Востоке вторжением в Ирак в 2003 г.? Кто был основной причиной того, что многие десятки тысяч были убиты на поле боя в Ираке? Кто заложил основы для так называемого Исламского государства, ИГИЛ? Кто пообещал сирийским мятежникам помощь в борьбе за свержение диктатора Башара Асада? И кто нарушил обещание вторгнуться в страну, если силы Асада используют химическое оружие?
Ответ на все эти вопросы: США. Человек, нарушивший обещание, лауреат премии мира Барак Обама. Он не хотел втягивать американских солдат в войну в Сирии, и это совершенно понятно. Но почему он предостерегал Асада от использования отравляющих газов, если на самом деле не думал то, что говорил? Именно после газовой атаки против пригорода Дамаска Гуты в августе 2013 г. сирийский диктатор понял, что с помощью России и Ирана он может подавить сирийское восстание железной рукой, и что это не будет иметь никаких последствий.
В том, что Россия, Сирия и Иран совершили в Алеппо военные преступления, нет никаких сомнений. То, что произошло в последнее время в Восточном Алеппо, оправдать нельзя. Но это не означает, что изображение сирийского конфликта окрашено только в черно-белые цвета. И ответственность несут не только США. Западный мир в целом пассивно взирал на то, что происходит. Шейхи из нефтяных государств Персидского залива вели свою собственную игру, в частности, поддерживая исламистские группы, воюющие против Асада. Они снабжали мятежников оружием и деньгами, но когда Асад стал побеждать, складывалось впечатление, что их энтузиазм угас. Арабские государства очень хорошо умеют держать нос по ветру — и с моралью у них тоже не все в порядке.
Кому же из иностранных участников сирийского конфликта мы должны верить? Российская пропагандистская машина талдычит одно и то же, как будто речь идет о бывшем Советском Союзе. Разумеется, Асад уничтожает только террористов, а когда гуманитарный конвой подвергается бомбардировке со стороны тех, кто не может быть ни кем иным, как советскими или сирийскими самолетами, кремлевские политики и генералы это категорически отрицают. Как будто бомбы могли появиться из киберпространства.
Но, несмотря на пропаганду и ложь, русские занимаются не только дезинформацией. Проблема заключается в том, что мы не знаем, чему нам верить, а чему нет. У Владимира Путина такой проблемы нет, у него дома в России большинство предпочитает верить всему.
Но должны ли мы доверять всему, что исходит от Запада? Разумеется, нет, но в защиту западных стран следует сказать, что ни в Алеппо, ни в других местах в Сирии не так много иностранцев, настроенных критически по отношению к Асаду. Но США и другие страны предпочитают верить большинству из того, что исходит от мятежников и гражданской оппозиции. Во всяком случае, делают вид. Это большая проблема.
В начале сирийского конфликта преобладали спонтанные демонстрации политических активистов, хотя отдельные группы уже в то время изо всех сил пытались провоцировать власти. Потом были созданы группы вооруженной оппозиции, которые на поверхности казались и умеренными, и прозападными. На Западе усиливался оптимизм, казалось, что вот-вот и появится новый союзник на Ближнем Востоке — новая Сирия. Но, разумеется, всё оказалось не так. Исламские экстремисты всё больше и больше подминали под себя движение протеста. Им это удалось, потому что у них был большой боевой опыт и религиозный фанатизм. Частью их был ИГИЛ, но исламистские организации, такие, как Фронт ан-Нусра, входили в то, что по-прежнему именовалось “группами умеренной оппозиции”. Они по-прежнему пользовались поддержкой Запада, хотя в военном сопротивлении Башару Асаду становилось всё меньше умеренности и всё больше исламизма.
И здесь мы должны отчасти отдать должное Владимиру Путину; в Восточном Алеппо действительно есть те, кого можно назвать террористами, и немало. Но почему же западные страны не отнеслись серьезно к присутствию крайних исламистов и тому, что они делают? Мирное население, которое хотело бежать в контролируемый Асадом Западный Алеппо, расстреливали мятежники; есть все основания верить сообщениям об этом. И откуда нам знать, что гражданское население не использовалось в качестве живого щита?
Будем надеяться, что по мере того, к люди будут выходить из Восточного Алеппо, мы узнаем больше о том, что происходило и не происходило в последнее время. Вопрос в том, кому вы предпочтете верить».
 
№ 3
 
Линдси Снелл, известнейшая американская журналистка, освещающая конфликты и кризисы на Ближнем Востоке и в Северной Африке, делится с читателями американского журнала «Foreign Policy» воспоминаниями о том, как ей удалось обмануть похитителей-джихадистов и сбежать из Сирии.
«Меня встретил молодой джихадист, глядящий в учетный журнал. “Линдси Снелл!” выкрикнул он. “Откуда вы и чем занимаетесь?” Я сказала, что я американская журналистка. На его лице появилась самодовольная ухмылка, и неспроста: я была в сирийской тюрьме “Аль-Каиды”.
Меня похитили Джабхат Фатх аш-Шам, филиал “Аль-Каиды” в Сирии. Когда мой надзиратель вел меня по коридору между крошечных одиночных камер, земля начала уходить у меня из-под ног. В течение последних двух лет я вела хронику происходящих в ходе гражданской войны зверств в Алеппо и прилегающих районах, постоянно перемещаясь между Сирией и Турцией. Я всегда знала, что мое американское происхождение делало меня особенно уязвимой. Я стала мишенью для исламистских группировок, которые не интересовало то, что я журналист. Их не интересовало даже то, что я мусульманка.
Мой похититель привел меня в камеру настолько маленькую, что в ней едва хватило места для спального коврика. Как только дверь закрылась, тусклые светодиодные лампы на потолке осветили надписи на стенах. Я подалась вперед и увидела, что предыдущий жилец считал проведенные внутри камеры дни и нарисовал десятки линий на стене, кровью.
На следующее утро меня отвели в большую комнату в другом конце тюрьмы и велели ждать. В скором времени в сопровождении двух переводчиков вошел человек, к которому обращались исключительно, употребляя титул “шейх”. Расспросив о моих религиозных убеждениях, один из переводчиков повернулся ко мне. “Если мы освободим тебя, — произнес он медленно, — куда ты пойдешь? Что собираешься делать?”
Я знала, что моей единственной надеждой было обманом попасть в менее охраняемое место. У меня было много знакомых в Сирии. Если бы мне удалось оказаться в более открытом пространстве и раздобыть телефон, уверена, мне удалось бы сбежать. “С вашего позволения, шейх, — начала я, — я хотела бы остаться в Сирии. В Идлибе”.
Мужчины начали яростно перешептываться друг с другом. “Ты откажешься от своей журналистской работы, чтобы остаться здесь с нами? Знаешь, мы ведь женщинам работать не позволяем”.
“Да”, — соврала я. Снова шепот. Шейх встал и стал ходить по комнате, иногда останавливаясь и раскачиваясь на мысках. Через несколько минут ко мне обратился другой переводчик.
“Хорошо, у нас есть идея. Точнее предложение для тебя. Раз ты мусульманка, как утверждаешь, не хочешь ли помочь моджахедам?” — спросил переводчик, имея ввиду Джабхат Фатх аш-Шам.
“Моджахеды бедны, знаешь ли, — вмешался в разговор другой переводчик. — Им нужны деньги. Ты могла бы позволить нам, ну, похитить тебя и рассказать об этом американцам. Затем, после того, как тебя выкупят, мы можем отдать тебе часть денег, и ты останешься жить здесь. Согласна?”
Я не стала отвечать сразу и сделала вид, что обдумываю преимущества этого предложения. Я знала, что американское правительство ни разу успешно не спасало американских пленных из Сирии. В прошлый раз, когда “Аль-Каида” пленила в Сирии американского гражданина, его удерживали почти два года до момента выкупа. Если бы я отказалась от “сделки” с ними, то, скорее всего, всё равно осталась бы пленником. Но соглашаясь на этот вариант, у меня был шанс использовать сотрудничество с ними себе на пользу и спастись.

“Если за меня заплатят выкуп, мне придется пересечь границу с Турцией, — сказала я. — Я не смогу остаться здесь”. Переводчики затрясли головами.
“Мы как раз только что это обсуждали, — сказал один из них. — У нас в Турции есть друзья, и они тут же вернут тебя нам. Это не проблема”.
Замысел был пугающим. Если бы мне не удалось бежать, то я застряла бы с ними даже после выплаты нужной суммы. Но за неимением других вариантов, я подавила страх и приняла предложение.
К тому моменту, как я начала работать корреспондентом в Сирии два года назад, после казни Джеймса Фоули, почти все иностранные журналисты предпочти покинуть страну, движимые страхом смерти или похищения.
Я прекрасно понимала всю опасность ситуации в стране, но не могла игнорировать происходившие там зверства. Каждый день в захваченной оппозицией Сирии убивали мирных жителей. Я слышала истории о безнаказанном уничтожении больниц и школ, широкой нехватке продовольствия и медикаментов и других имеющих недостаточное телевизионное покрытие ужасах. Кто-то же должен освещать разворачивающуюся там трагедию.
При подготовке к поездке я создала круг друзей на территории Сирии.
В июле 2016 г. я была готова вернуться в западные окрестности Алеппо и Идлиба, куда не могла попасть с начала 2015 г. В то время, Джабхат Фатх аш-Шам в этой области практически не было, а годом позже они уже почти полностью контролировали ее. Я полагалась на свои связи с Тувар аль-Шам — тесно связанной с Джабхат Фатх аш-Шам группировкой — для обеспечения собственной безопасности на время моего пребывания там. В качестве меры предосторожности они просили разрешения у Джабхат Фатх аш-Шам для моего въезда на эти территории. По словам Тувар аль-Шам, Джабхат Фатх аш-Шам дали согласие, и я сохраняла умеренный оптимизм по поводу моей поездки.
Процесс пересечения границы Сирии из турецкой Антакьи был мучительным, но в конце концов успешным. Я взяла интервью у одного из врачей больницы Атареб в пригороде Алеппо, а также мальчика, которому ампутировали правую ногу после второго авиаудара. Я примкнула к группе спасателей под названием “Белые шлемы” и ютилась в доме одной из семей города Кафр-Халаб, молясь, чтобы обрушивающиеся на наш район российские кассетные бомбы не попали в наш дом. К счастью, этого не случилось, а вот нашего 18-летнего соседа убили в ходе забастовки. Я наблюдала за его похоронами в ту ночь.
На второй день моего пребывания в стране один из военных дал мне в руки котенка. Я держала его в своей комнате, но имени не дала, так как знала, что оставить его не смогу.
Но мое присутствие на территории Джабхат Фатх аш-Шам пришлось не по нраву их лидерам, и они захотели схватить меня, а “защищавшая” меня группировка была не в состоянии остановить их. На тот момент Джабхат Фатх аш-Шам стали настолько сильны, что любая союзная группировка вынуждена была попросту подчиняться им.
В ночь на 20 июля в комнату дома в Кафр-Халабе в восточном пригороде Алеппо ворвался, задыхаясь, один из бойцов Тувар аль-Шам. Он сказал, что Джабхат Фатх аш-Шам арестовали моего связного и теперь ищут меня.
Боец спрятал меня в доме в конце улицы. Дальше мы не могли идти, так как у Джабхат Фатх аш-Шам блокпосты были по всему району. Пришлось спрятать жесткие диски, карты памяти, и тот из двух моих фотоаппаратов, что подороже, ведь, придя за мной, они ожидали бы найти у меня какое-то оборудование. Примерно через час солдат вернулся и отвез меня обратно в дом, где я жила. Около него стоял десяток мужчин, многие из них держали в руках оружие.
Заправлял всем иракский лидер по прозвищу Абу Таруб. “Она — американский журналист, работающий на американские компании. Поэтому мы не можем доверять ее словам, что она мусульманка, и должны разобраться с ней как со шпионкой”, — сказал он через переводчика. Так было запущено странное и агрессивное “расследование” вопроса моей веры.
Джабхат Фатх аш-Шам конфисковали мой телефон, ноутбук и один из фотоаппаратов. Меня арестовали и вместе с котенком посадили в тюрьму в изолированной части западного пригорода Алеппо.
В течение следующих нескольких дней, моя комната в заключении стала похожа на проходной двор — столько народу пришло допросить меня. Затем меня привели в гостиную и спросили о моем обращении в ислам, а потом высмеяли за то, что я, будучи работником американских СМИ, “называла себя мусульманкой”. Но один из лидеров Джабхат Фатх аш-Шам, тунисец, выглядел особенно радостным. “Мы позволили ливанской журналистке снимать сюжет в Идлибе, хоть она и была христианкой! А ты — мусульманка, — сказал он мне. — Я уверен, мы тебя скоро освободим».
Я не разделяла его оптимизма, так как была в состоянии непрекращающейся паники, ведь за американского журналиста вполне можно потребовать многомиллионный выкуп.
Дом был маленький, а снаружи дежурило несколько охранников для соблюдения законов шариата. Была пара спальных ковриков, импровизированная кухня, и склад активно-реактивных гранат. Раз в день мне предлагали еду, но есть я не могла, была слишком удручена.
Спустя неделю моего заключения, к дому подъехал блестящий белый Форд пикап. Меня посадили на заднее сиденье, и машина повезла нас вглубь пригорода Идлиба. Примерно через час езды мы остановились у высокой горы с охраняемыми воротами. Позже мне представился шанс разглядеть весь масштаб того внушительного лагеря. Там были и жилые помещения, и тренировочные площадки и офисы, и всё это было выбито в скалах.
Именно здесь меня держали в одиночной камере, и именно здесь шейх озвучил свое предложение о разделе моего выкупа.
Я приняла предложение при одном условии: я буду жить с женщинами. Мужчины согласились. Настроение у всех сразу улучшилось. Один из переводчиков в честь этого налил всем по стакану фруктового сока. Мой стакан он поставил на стол рядом со мной. “Для тебя, сестра”, — сказал он с сильным акцентом. Я подавила горький смех. Сестра. Видимо, лишь моего участия в организованной преступности было для Джабхат Фатх аш-Шам достаточно, чтобы начать считать меня мусульманкой. Когда мужчины начали собираться, я задала еще один вопрос.
“Подождите, — сказала я. — Америка не платит выкупы "Аль-Каиде". Вы ведь это знаете, верно?”
Мужчины рассмеялись. Один из переводчиков допил свой сок и повернулся ко мне.
“Конечно, знаем, — сказал он снисходительно. — Платить будет Катар”.
Через пару часов после нашего разговора верный своему слову шейх организовал мой отъезд из тюрьмы. Я села во внедорожник марки Хендэ в компании двух женщин, одетых в никабы, абайи и перчатки. У них на коленях сидели хорошо одетые дети.
Минут через двадцать мы подъехали к группе домов напротив оливковой рощи в пригороде Идлиба. Я вошла вслед за женщинами в дом с зарешеченными окнами и только одной дверью. В углу моей новой спальни стояла электронная машинка для счета денег.
Моими новыми надзирательницами были пятеро сестер из западной провинции Хама. Они бежали в Идлиб два года назад, спасаясь от режима президента Башара Асада. Все их братья и мужья были боевиками. В доме также находилось примерно 10-15 детей, и им понравился котенок, которого я привезла с собой.
Главной была женщина по имени Хайфа, и она немного говорила по-английски. Кое-как общаться мы могли, учитывая еще и мои скудные познания арабского. Спустя три дня один из мужчин из Джабхат Фатх аш-Шам разрешил Хайфе в разговорах со мной использовать Google Translate.
На следующий день Хайфа показала мне фотографии своей деревни. Затем смущенно вытащила фотографию Усамы бен Ладена. “Вы знаете, кто этот человек?” — спросила она. Я кивнула. Она открыла Google Translate и быстро набрала сообщение: “Расскажите мне про одиннадцатое сентября”.
Она протянула мне свой телефон.
Нам с Хайфой обеим было по 32, и в 2001 г. мы были совсем подростками. Я жила тогда в центральной части Флориды и рыдала, смотря как падают башни-близнецы. Я подумала минуту, а потом начала печатать. “Это было ужасно. Народ был парализован. Я не понимала, почему это происходит, почему кто-то захотел напасть на нас”.
Я показала ей перевод, и она кивнула. Затем я напечатала “А что было в тот день в Хаме?” и отдала телефон ей.
“Наша деревня праздновала. Мы были так счастливы, так рады. Это не потому, что мы ненавидим американцев. Мы ненавидим американское правительство. За Израиль. За многое”.
Дни тянулись медленно. Женщины пытались научить меня готовить блюда сирийской кухни, но ученица из меня вышла неважная. Я была обескуражена и подавлена. За исключением вопроса, с кем из членов моей семьи должны связаться Джабхат Фатх аш-Шам, о моей ситуации женщины говорили очень мало. После долгих попыток я наконец уговорила их сказать, какой выкуп за меня требовали: 3 миллиона долларов.
Я постоянно жаловалась на скуку, и в конце концов Хайфа разрешила мне заходить на разные сайты с ее телефона. Как только он оказался у меня в руках, я ощутила сильное волнение. Наконец-то я получила инструмент, с помощью которого могла бежать. Но у Хайфы была установлена блокировка приложений, из-за которой я не могла воспользоваться мессенджерами, да и GPS, казалось, был всегда отключен. Мне был нужен мой телефон, со всеми сохраненными номерами и доступом к GPS.
Через неделю проживания с этими женщинами я обратилась к Хайфе с просьбой. “Я брала твой телефон и не попыталась сбежать, — сказала я ей. — Почему вы не отдадите мне мой?”
К моей радости, на следующий день привезли коробку с моим компьютером, телефоном и фотоаппаратом. На каждом устройстве был наклеен кусочек скотча, где по-арабски было написано “для американской журналистки”.
Я спросила, могу ли я почитать новости на своем телефоне. Хайфа заколебалась. “Я спрошу моджахедов”, — ответила она. На следующий день, она поставила в моем телефоне пароль на Wi-Fi. “Но вы не должны сорвать план”, — перевел Google Translate ее слова.
Через несколько минут я связалась со знакомым в пограничном с Сирией турецком городе Рейханлы. Он был родом из Идлиба, и я подумала, что он мог знать кого-то по соседству с домом, где меня держали. Я отправила ему свои GPS координаты и стала ждать.
Ответил он сразу же. Неподалеку от меня находился его друг, человек под псевдонимом Самир, член исламистской группировки Ахрар аш-Шам, которого он послал, чтобы все разузнать и спланировать маршрут побега. К вечеру я получила карты с указаниями, в какую сторону бежать и местоположением сторожевых собак. Мы решили, что я уйду в полночь. Я должна была отойти как можно дальше от дома, а затем повернуть налево в сторону дороги. Самир ждал бы меня на мотоцикле.
Самой большой проблемой было уйти незамеченной. Входная дверь была единственным выходом, а все обитатели спали по ночам на веранде. Я предпочитала спать в доме, отдельно от других, несмотря на духоту. Чтобы спастись, мне предстояло пробраться через них. Две ночи я не спала и ждала наилучшей возможности. И всегда что-то мешало мне уйти. Дети просыпались всю ночь, а это означало, что как минимум один взрослый не спал и ходил по дому.
Спустя 48 часов Самир потерял терпение. В Алеппо был бой, и его командир требовал его участия в борьбе с режимом. Он сказал, либо я выбираюсь, либо он уезжает.
Ту ночь я провела на ногах, молясь о возможности бежать. В 5 часов утра, я написала Самиру, надела туфли и взяла котенка. Я вышла наружу, стараясь как можно тише переступать через спящих, а потом бросила кошку с крыльца. Услышав протестующее мяуканье, один из мальчиков проснулся. Я перепрыгнула через перила и сбежала вниз по лестнице. “Киса!” — кричала я, притворяясь, что ищу несчастное создание.
Убежав достаточно далеко от дома, я понеслась между оливковыми деревьями. Мои легкие горели, минуты казались вечностью. Но вот за деревьями наконец появилась дорога. Самир ждал меня там. Я взгромоздилась на мотоцикл, схватилась за него, и мы умчались прочь. Мое пленение у Джабхат Фатх Аш-Шам длилось чуть более двух недель.
В ту ночь Самир привез меня к себе домой, его жена покормила меня, постирала мою одежду и уложила спать в своей кровати. Я пробыла у них два дня, прячась в кладовой, когда заходили соседи или друзья. Я была не совсем готова уехать — боялась пути, так как знала, что Джабхат Фатх аш-Шам меня ищут, но Самир не мог более игнорировать своего командира, который требовал его присутствия в Алеппо.
Его жена дала мне новую одежду, никаб и перчатки в надежде, что Джабхат Фатх аш-Шам не смогут меня опознать. Самир надел военную форму, повесил на спину АК-47 и сел на мотоцикл. Я села сзади, и он отвез меня в дом, где я должна была ждать контрабандиста, который вывезет меня из страны.
По пути к дому контрабандиста нам нужно было пройти некоторое количество контрольно-пропускных пунктов Джабхат Фатх аш-Шам. Я вонзала ногти в покрытые перчатками ладони и молилась, проходя каждый из них. Находившиеся там бойцы присутствию женщины значения не придали. До дома контрабандиста недалеко от Латакии мы добрались как раз перед наступлением темноты.
Я написала сообщение мужу, который вместе с ФБР пытался помочь мне из США. Видимо, уже после того, как я сбежала от Джабхат Фатх аш-Шам, войска специального назначения отправили два вертолета на юг Турции, чтобы в случае необходимости подготовить операцию по моему спасению из Сирии. Через Whatsapp с телефона мужа со мной говорила специальный агент ФБР. Она сказала, что если мне придется пересечь границу с Турцией при содействии правительства США, турецкие власти меня не арестуют и не депортируют.
Я согласилась и пошла пешком в сторону границы. Спецназ продолжал говорить со мной по телефону и пытался определить мое точное местоположение. Наконец, турецкие пограничники пересекли границу и проводили меня на территорию своей страны. Но как только я пересекла границу, турецкая жандармерия задержала меня и приказала ждущим там американским чиновникам уйти. Мне предъявили официальное обвинение в пересечении границы в запретной военной зоне, а турецкие СМИ окрестили меня агентом ЦРУ.
Я провела два месяца в турецких тюрьмах строго режима, прежде чем меня отпустили. Но мои ужасные мытарства бледнеют в сравнении с переживаниями среднестатистического гражданина в удерживаемой оппозицией Сирии, где взрывы уже стали частью повседневной жизни. Сейчас я нахожусь в Нью-Йорке. Я только что начала работу над новым проектом, благодаря которому буду регулярно появляться на Ближнем Востоке, хотя явно не в Турции или Сирии.
Во время моей последней поездки в Сирию один из врачей, с которыми я общалась, рассказал о своих трудностях. Размеры оплаты труда медработников и водителей служб доставки одинаковы. И хотя 95% пациентов гражданские люди, поддерживающие больницу неправительственные организации крайне неохотно соглашаются поставлять медицинское оборудование для взрослых, боясь, что оно будет использовано для оказания помощи боевикам. В результате, сказал врач, у него было четыре аппарата УЗИ и ни одного рентгеновского.
“Не знаю, почему я переживаю, — сказал он. — Журналисты сюда больше не приходят, а когда приходили, не помню сколько именно интервью я дал. И ничего не изменилось. Что же изменится после интервью с вами?”
“Абсолютно ничего”, — сказала я, покачав головой. — Но мы должны продолжать пытаться”».