До белого моления

    km1.jpg

    Часть первая

    (Опубликована в журнале «Коммерсантъ-Власть» 29 ноября 2010 года)

    На прошлой неделе домой из Саудовской Аравии вернулось большинство мусульманских паломников, выполнивших один из главных долгов своей жизни: ритуальное поклонение святым местам, принципиально закрытым для неверных. В число почти 3 млн особо верных в этом году попал обозреватель «Власти» Шамиль Идиатуллин.

    Дорога к ихраму

    Все знают, что такое Саудовская Аравия – жаркая теократическая монархия, в которой очень много нефти, принцев и богатых граждан (потому что каждому новорожденному саудовцу на счет кладутся нефтедоллары), очень мало преступников (потому что им публично отрубают руки и головы минимум два раза в неделю) и вообще 22-й век в убранстве средневековья.

    Все знают, что такое хадж – ежегодное мусульманское паломничество с жарой и давкой.

    Так вот. Нефти действительно много, только про нее совсем не слышно – возможно, по принципу «Да что про нее писать, нефть как нефть». Пишут про принцев, много. Средневековье спорное, век, скорее, 21-й. А вот с отцовско-материнским капиталом незадача – нет в королевстве такой программы и, говорят, не было никогда. И головы на центральной площади не рубят. Про отсечение рук за воровство и посадку в тюрьму за короткий рукав я спрашивать не стал, чтобы не лишаться последних иллюзий.

    А про хадж попробую рассказать.

    Хадж совершается в течение как минимум пяти дней по почти квадратному маршруту Мина—Арафат—Муздалифа—Мекка—Мина. Все четыре точки расположены недалеко друг от друга, час-полтора пешком и столько же на автобусе – потому что дороги забиты пешеходами.

    Автобусы останавливаются борт в борт, между бортами, торопясь или не очень, бегут десятки людей, лишь время от времени издавая крик – когда борта сдавливают их совсем уж тесно. Потом паломники проскакивают перед носом автобусов, помахивая руками водителю, чтобы он успел затормозить. Водитель обычно успевает. Его немедленно подрезают мотороллеры и коляски, пешеходы втыкаются в малый колесный транспорт, без особого успеха пытаясь его обойти – и почему-то обходят, и почему-то обходятся без жертв и даже без ругани. В общем, становится понятно, почему автобусы норовят уткнуться носом в корму стоящего впереди товарища – чтобы никто не проскочил. И еще становится понятно, почему транспортные компании с невинными названием типа «Аль-Хад Турист» выбирают себе электронный адрес crazy-car1@hotmail.com.

    Хадж начинается в долине Мина 8 числа последнего в лунном году месяца зуль-хиджа (в этом году приходилось на 14 ноября). В Мине, по преданию, Ибрагим-Авраам побил камнями шайтана, пытавшегося остановить его молитву, а также пытался принести в жертву Господу своего сына Исмагила – в связи со счастливым избавлением от чего мусульмане ежегодно завершают хадж праздником жертвоприношения. В долину паломник прибывает уже в состоянии ихрам — тщательно омывшись, надушившись, очистившись от ненужной растительности, помолившись и переодевшись в ритуальную униформу (у мужчин это два бесшовных белых полотнища, обычно махровых, у женщин — традиционное мусульманское платье). До выхода из ихрама пилигрим не имеет права пользоваться мылом, шампунями, парфюмерией или гигиеническими салфетками, подрезать ногти и волосы, чувственно касаться супруги, надевать перчатки и любые вещи по размеру, накрывать голову чем бы то ни было или, допустим, охотиться.

    Проведя в Мине день и ночь в молитвах, паломник отправляется к горе Арафат, где по преданию изгнанные из рая Адам и Ева встретились после 200-летней разлуки – и откуда Мухаммад обратился к единоверцам с прощальной проповедью. Пилигрим молится до заката, затем отбывает в долину Муздалифа, где тоже, понятно, молится до рассвета и собирает мелкие камушки (как в свое время Ибрагим в Исмагилом) – иногда в специальные кисеты, но чаще в пустые пластиковые бутылочки. Утром третьего дня участник хаджа возвращается в Мину, где кидает семь камушков в последнюю из трех символизирующих дьявола стен Джамарат, приносит в жертву животное и бреет голову. В тот же день паломники достигают мечети аль-Харам в Мекке и совершают таваф – семикратный обход Каабы, находящейся во внутреннем дворе аль-Харама, — и сай, семикратный же бег между холмами Сафа и Марва, также давно ставшими предметами внутреннего интерьера Запретной мечети.

    После этого паломник может снять ритуальную одежду и выйти из состоянии ихрам. Четвертый и пятый день отмывшийся и благоухающий паломник проводит в Мине, где закидывает камнями уже все три стены Джамарат. После этого паломничество считается исполненным, а паломники получают титул хаджи и очищение от накопленных грехов.

    Многие предпочитают захватить и шестой день хаджа, в течение которого мусульманин должен четвертый раз закидать камнями сатанинские стены в Мине и совершить прощальный таваф вокруг Каабы. А затем, уже сверх программы, посетить Медину, где находятся мечеть с могилой пророка и погребены великие халифы.

    А поскольку большинство паломников прибывает в Аравию за несколько дней до начала хаджа, они совершают умру – малое паломничество к Каабе. В принципе, в этих условиях умра не считается обязательной – все равно ведь через пару дней удастся выполнить все в полном объеме. Но такое подход для правоверного как-то странен, что ли: это все равно, что заранее приехать к маме на день рождения из другого города, и не идти к ней, пока не грянет час торжества.

    Ну, в общем, все. Остальные паломнические впечатления пересказывать трудно и, в общем, не нужно. Разве кому-то интересно, что у паломниц трогательные нашивки (эмблемы, слова, просто цветные ленточки), а то и просто галстуки типа пионерских, на платьях и платках – чтобы не потерялись? Что миллионы людей могут быть такими разными — черными, белыми, смуглыми, краснокожими, лупоглазыми и раскосыми, брюнетами, шатенами и отчаянно рыжими, с крашеными хной бородами и кончиками пальцев, и среди них много старых, но много и молодых, парней и девушек – в ихрамах, очень непохожих национальных одеждах, а то вдруг почему-то в шортах-футболках – и при этом одинаково пытающимися дошептаться до главного собеседника, не заглушая соседа, и не толкая его? И что вообще ответственность и странная надежда: «Вдруг подействует, и все зависит от тебя, от того, какие слова найдешь», – так вот, они давят куда сильнее, чем соседи, плотно семенящие спереди-сбоку-сбоку-сзади, и еще руками упираются – а многие бегут паровозиком, руки на плечи друг другу, а другие читают на ходу поднесенный к лицу Коран, кто шепотом, а кто громко – и соседи хором подхватывают, — а потом все забывают, потому что равняются с углом Каабы, в который вделан Черный камень (по легенде – знак божественного прощения Адама и Евы) и все простирают к нему руки и выдыхают: «Аллаху Акбар!» — и подносят руки к губам и глазам (по уму-то надо коснуться стены или поцеловать ее – но в зуль-хиджа это почти невозможно), и тут же спотыкаются, потому что наиболее вдохновившиеся садятся читать намаз прямо на полушаге, и не в одиночку садятся, а группами по 10-15 человек, и женщины первые, а с ними старики с крашеными бородами, и европейского вида мужики – и как бы на них не свалиться или просто не придавить преклоненную голову, — а солдатики вокруг Каабы, вцепившись в специальные петли, свисающие со стен, пытаются молельщиков поднять и отогнать?

    Перейдем к впечатлениям журналиста.

    Пятого столпа творение

    Хадж считается пятым столпом ислама, остальные четыре – единобожие и признание Мухаммада пророком, молитва, пост и благотворительность. Все они обязательны к исполнению, только в отношении хаджа действует оговорка «если есть такая возможность». Впрочем, существует и другая оговорка, про необходимость стремления. Правоверные стремятся.

    В прошлом году хадж совершило рекордно низкое для последних лет количество мусульман – меньше 2 млн. Причиной стал свиной грипп, который произвел на арабские страны куда более мощное впечатление, чем на Россию с Европой. Саудовская Аравия срочно сократила квоты, ежегодно выделяемые каждой стране с мусульманским населением – для России, допустим, показатель упал с 28 тыс. до 20,5 тыс. Многие мусульмане, наслушавшись санитарных властей, сами решили отложить хадж. Тем не менее, среди паломников было диагностировано несколько вирусных вспышек, охвативших тысячи человек. И в этом году садовские чиновники встречали потенциальных хаджи медицинскими масками и карантинами, в которых часа по полтора выдерживали большинство рейсов, всматриваясь в лица гостей и вслушиваясь в клиничность их утреннего кашля и чихания.

    Вскоре их более-менее отпустило. Газеты даже отрапортовали, что главной темой нынешнего хаджа за отсутствием эпидемий станет взлет цен на жертвенных животных: бараны, козы, верблюды и коровы, в диких количествах, 600-800 тыс. голов, перегонявшиеся через морские порты из Сомали, Судана и Сирии, подорожали на 20-40% — скажем так, примерно до московского уровня (кроме коз и верблюдов, конечно). И тут все красоту чуть не испортила новость о госпитализации трех паломниц: двух со свиным гриппом, одной с холерой.

    Впрочем, продолжения ни эта, ни мясная тема не получили. И безопасность, к счастью, не пострадала – хотя правительство регулярно отчитывалось о десятках новых подразделений, перебрасываемых к святым местам, а совсем накануне принц Наиф бен Абдул Азиз, вице-премьер и официальный куратор хаджа, принял парад сил обороны и заявил, что королевство готово к любым неожиданностям, в том числе к тому, чтобы дать отпор «Аль-Каиде», если та чего удумает. По чистому совпадению два дня спустя другой принц (наследный) Султан бен Абдул Азиз подписал с Saudi Binladin Group контракт стоимостью $7,2 млрд на строительство нового терминала аэропорта в Джидде.

    На первый взгляд кнут и пряник выглядели слегка преувеличенными – особенно с учетом скепсиса, с которым арабы воспринимают западные рассказы об «Аль-Каиде». Но новейшая история заставляет дуть на воду – достаточно вспомнить 1979 год, когда Кааба была захвачена отрядом экстремистов, требовавшим свержения монархии, провозглашения исламской республики и разрыва отношений с США. Растянувшиеся на месяц теракт и штурмы унесли несколько сотен жизней.

    На сей раз паломничество обошлось без нападений, эпидемий и иных напастей. По данным Красного Полумесяца, за медицинской помощью обратились 2,3 тыс. паломников, в основном с простудой, случились пять ДТП. О жертвах медицинские и иные власти решили не сообщать – хотя, например, про смерть двух паломников рассказали представители правительства Киргизии. Да и ранения, на моих глазах полученные стариком, неудачно пытавшимся проскочить перед ускорившимся автобусом, выглядели мало совместимыми с жизнью.

    Но даже тропических масштабов ливень в последний день хаджа особо никому не помешал – так, малость подтопил лагеря (хотя были иные прецеденты: например, после одного из наводнений таваф вокруг Каабы могли совершить только те, кто умел хорошо плавать).

    Главным героем хаджа нынешнего, 1431 года хиджры стал, конечно, выходец из Сомали Али Абдула Рахман Шариф. 29 лет назад контузия сделала его глухонемым. Он уехал лечиться в Британию, а когда врачи сказали, что медицина тут бессильна, предпочел не возвращаться на охваченную гражданской войной родину. В этом году он отправился в хадж, в положенный срок семь раз обошел Каабу, напился воды Зам-зам из колодца, принадлежавшего еще предкам Мухаммада, и зашел в туалет. А выйдя, услышал призыв муэдзина к молитве. Шариф бросился к своей группе с воплем «Я слышу!» А группа, которая до сих пор общалась с товарищем с помощью записок, выйдя из остолбенения, объяснила Шарифу, что он еще и говорит. Осмотревшие паломника врачи нашли его слуховой и речевой аппарат «очень нормальными и здоровыми» и отметили, что возвращение слуха более чем через полгода – случай уникальный и с медицинской точки зрения необъяснимый: «Чудо и воля Аллаха».

    А главным итогом хаджа 1431 года следует считать его рекордный финансовый и просто арифметический размах.

    Верой и правой

    У Саудовской Аравии вполне огромная территории – 13-я в мире, что ли. Последние недели эта территория выглядела примерно одинаково: там, где не совсем барханы, стоят богатые прибранные города и проложены отменные дороги, по которым со скоростью 120-130 км/ч летят, не подрезая друг друга (почти все шоссе прострочены пунктиром непривычно крупных металлических блямб, разграничивающих полосы), джипы, японские седаны, украшенные сурами автобусы и грузовики, выше крыши забитые торжественными людьми в необычной одежде. Летят вдоль неинтересного пейзажа (скалистые холмы, за ними пустыня, перед ними редко-редко палатки и стада верблюдов, чуть чаще заправки и кусты придорожных заведений) к святым местам. Километров за 25 до святого места на стандартном дорожном щите под стандартным же двуязычным указанием направления на Мекку или Медину крупно написано «Только мусульмане».

    Иноверцы в священные места не допускаются – оттого в анкетах при получении визы следует указывать вероисповедание. Характерно, что следующим пунктом в моей анкете стоял «мазхаб». Но когда я, усомнившись в том, что предполагаемые читатели анкеты владеют тонкостями русской транскрибицонной традиции, уточнил, как писать: «Ханафитский», «Ханифитский» или «Абу Ханифы», чиновник, явно не слишком уловив суть вопроса, предложил немедленно этот пункт пропустить

    В Мекку с той же легкостью не пропустят никого. И в последний месяц лунного года правой веры становится недостаточно – нужно разрешение на хадж, причем не только иностранцам, но и жителям королевства, на которое обычно выделяется рекордная квота – 750 тыс. из 2-2,5 млн.

    Правда, в прошлом году внутренняя квота из-за эпидемии ужалась более, чем в десять раз, до 68 тыс. А в этом официальная статистика представляла собой праздник случайных чисел. Ясность с самого начала была только с иностранцами: предполагалось выдать 1,75 млн хадж-виз, столько (1 761 395) в итоге и выдали. Зато количество паломников из королевства, называемое официальными источниками, колебалось каждый день. Сперва курирующие хадж ведомства говорили, что внутренняя хадж-квота вернулась на докризисный уровень, так что всего получится 2,5 млн хаджи. Через пару дней службы поправились: не, оказывается, выдача разрешений гражданам и резидентам королевства завершена еще две недели назад уровнем в 190 тыс. человек — из-за катастрофического наплыва иностранцев. И все бы это проглотили, если бы паспортисты не продолжили: таким образом, всего хадж совершит 2,5 млн. На следующий день количество «внутренних» паломников вновь выросло до полумиллиона, а общее число чиновники запоздало решили утаить.

    Дальше я следил за миганием цифр с болезненным любопытством – а мигание продолжалось две недели и иссякло на пиковой стадии: по данным генерального статдепартамента Саудовской Аравии, хадж совершили 2,7 млн человек, в том числе 989 789 жителей королевства, большей частью резиденты (постоянно живущие неграждане). Впрочем, эксперты отмечали, что эта оценка учла далеко не всех «диких» паломников, с учетом которых в святые места прибыли более 3 млн человек.

    Для отлова нелегальных хаджи паспортная служба (отличающаяся зелено-красными, а не красно-синими, как у прочих силовиков, проблесковыми маячками) оборудовала полтора десятка блокпостов вокруг Мекки и еще четыре в Медине. До официального начала церемонии хаджа число паломников, задержанных на этих блокпостах (частично арестованных, оштрафованных и депортированных, в основном просто отправленных по домам) достигло полусотни тысяч. Свирепость обосновывается не только в официальным слоганом паспортной службы «Никакого хаджа без разрешения», но и данными полиции, согласно которым ежегодно под прикрытием паломничества преступники пытаются ввезти в королевство наркотики и контрабанду. Цифр, подтверждающих этот тезис, силовики не называли, зато ежедневно рапортовали об аресте мошенников, в основном гастарбайтеров (ласково называемых экспатриатами, их в стране около 20% — из Пакистана, Индонезии, Бангладеша Филиппин и небогатых арабских стран типа Марокко), которые обманывали соплеменников дешевыми ($200-300) хадж-турами.

    Дело, конечно, не в слоганах и наркотиках. На хадж, как и положено, сориентирована большая часть видимого сегмента саудовской экономики и социальной жизни. В этом году власти самую малость ослабили контроль, опасаясь повтора прошлогоднего кризиса. Опасения не оправдались – стало быть, теперь хватка окрепнет. И с каждым годом паломничество будет комфортней, легче и дороже.

    Капитал пилигрима

    В этом году минимальные затраты для российского хаджи составляли 32 тыс. руб. – в эту сумму специализированные туркомпании оценивали визовую поддержку и прочие организационные услуги паломникам, отправляющимся в Мекку на своем автомобиле или автобусе – допустим, из Дагестана, на который приходится самая крупная субквота (8 тыс. человек). На самом деле это сумма, как говорится, ни о чем – в нее не входят затраты путешественника на еду, бензин и прочие неизбежности. Программы эконом-класса (78-85 тыс. руб., перелет до Иордании, дальше автобусом) кормления также не предусматривают. «Стандарт с питанием» (двухразовым) стоил 123 тыс. руб. — и на эту сумму уже можно ориентироваться при определении затрат хаджи и, соответственно, доходов королевства.

    Хадж дорогое удовольствие даже для граждан Саудовской Аравии, способных разъезжать на джипе, в котором и ночуют. Один из местных паломников рассказал, что в 1995 году, когда его семья впервые выехала к святым местам, парковки в кемпинге обошлись в $270 на человека, а теперь стоимость выросла ровно вдесятеро.

    В целом для жителей королевства порядок цен, конечно, иной – но также не слишком щадящий. Бюджетная версия хаджа, предусматривающая минимальные затраты на проживание в Мекке и спецтарифы на проезд, обходится в $550-1100. Впрочем, на сегмент low-cost приходится не более 15% «внутренних паломников». Абсолютное большинство паломников на хадже не экономит, пользуясь стандартным ($2-2,5 тыс.) или VIP–вариантом ($15-20 тыс.).

    Отличие между версиями, конечно, огромно. От потраченной суммы зависит, в брезентовом шатре, металлическом контейнере или каменном доме будет жить паломник, как часто и насколько вкусно питаться, пешком, на автобусе или в джипе передвигаться по маршруту, давиться в очередях или попадать в малолюдные оконца.

    Зато вне зависимости от заплаченных денег хаджи довольно нервно относятся к благотворителям, которые пытаются помочь скидками или экипировкой. Паломники должны платить за себя сполна и сами, иначе какой же это священный долг.

    Им было кому переплачивать. Тысячи торговцев, большей частью иммигрантов, хвастались, что за три дня заработали больше, чем год впахивая прислугой, а по ночам еще и строителем. Способы заработка были самыми разными. Одни спекулировали сим-картами, зарядными устройствами, едой из ресторанов либо просто с благотворительных раздач – хотя многие варили местный плов на продажу прямо посреди лагеря, к вящему неудовольствию санитарных и пожарных служб. Другие, с ножами наперевес, бродили по улицам и забивали жертвенный скот для горожан, готовых вдесятеро переплатить, чтобы не выстаивать душную многочасовую очередь в лицензированных бойнях. Третьи, с бритвами и триммерами, брили головы паломникам, завершившим хадж.

    «Дикие» паломники, приехавшие в святые места бесплатно и ночующие на обочинах, не в счет – именно благодаря им паломничество стало огромным потребителем гуманитарной помощи и носителем рекламных конструкций. В первую очередь мобильных компаний, вписанных в хадж – как спонсоры, благотворители и раздатчики бесплатных зонтиков, без дураков спасавших пилигримов от пронзительного солнца.

    Вложения, надо думать, отбились немедленно. Симки местных операторов и беспроводные зарядки для телефонов стали хитом уличных продаж, а нагрузка на сеть в святых городах выросла на 46%. При этом активно использовался и 3G: люди перегоняли ролики «Глядите, я в Мекке!» друзьям или вешали в социальных сетях. Кстати, вопрос «А как вас найти в Facebook? Хм. А в Twitter?» при знакомстве оказывается примерно третьим-четвертым. И некстати: телефоны у 99% местных жителей и 70% паломников – Nokia со стандартным звонком, и это вполне себе роман Замятина «Мы» про счастливо унифицированные нумера (у англосаксов BlackBerry, у пижонов iPhone, на них смотрят с легкой иронией).

    Бесплатный Wi Fi в публичных местах, введенный для обслуживающего персонала и волонтеров, но используемый, конечно, и паломниками, также увеличил нагрузку – но абсолютное большинство паломников пользовалось традиционными методиками, за которые традиционно расплачивалось. Смиренно и терпеливо.

    Всеобщее смиренное терпение потрясало более всего. Паломники совершенно тихо и покладисто принимали необходимость стоять часами на 40-градусной жаре и в натуральной мясорубке, спать на улице – в лужах и грудах сплющенных упаковок, питаться непонятно чем, выстаивать 40-минутную очередь в туалет или справлять нужду в бутылочку, наматывать лишние километры из-за остроумия проектировщиков. И при этом были абсолютно счастливы. Я стал свидетелем всего трех случаев повышения голоса. Первый случай, в общем-то, и не считается: солдатик попробовал запретить местному телевизионщику вытаскивать камеры-штативы и прочую аппаратуру из остановившегося в неположенном месте автобуса. Журналист в 40 секунд закошмарил несчастного солдатика покруче, чем генерал ФСБ подвернувшегося гаишника.

    Второй момент был связан с госпитализацией паломника,свалившегося от жары и давки в районе горы Арафат – его спутники смогли достучаться и докричаться сквозь решетку ворот до больницы, почему-то сперва наглухо запертой перед возможными пациентами, и втащить страдальца внутрь.

    А третий случай, наиболее показательный, произошел в толпе, бродившей по долине Муздалифа. Брутального вида бритоголовый бородач обнаружил, что менее бородатый сосед, придерживая на голове здоровенный тюк, локтем коснулся одной из его спутниц – кто это был, жена, мама или тетушка, понять было невозможно из-за характерной женской униформы. Бритоголовый несколько раз, наращивая громкость и жесткость, сделал замечание предполагаемому обидчику, который, возможно, и не понимал сути претензий из-за давки, загрузки и ограниченности обзора. Тут вмешался его спутник, который наорал на бритоголового – насколько я понял, на тему «Все мы мусульмане, святое дело делаем, хорош докапываться». Что характерно, подействовало: бритоголовый, сверкнув глазами, утащил прекрасное сопровождение подальше от навьюченных локтей.

    Эскалатор в небо

    Понятно, что я находился в королевстве в особенное время – но все равно странно было не найти в газетах ни одного текста про нефть или там ритейл. Хадж, Обама, саммиты, международное сотрудничество, финансовые рынки, бытовая и специфическая преступность (филиппинская дева изуродована саудовцем, полиция нравов схватила очередного парня за приставания – пытался заговорить с дамами и навязать им свой телефон, еще два парня на базаре подрались с мелким чиновником — чиновник победил, верховный суд отменил смертный приговор телевизионному колдуну-иммигранту по прозвищу Шахразада, таможня перехватила 1,5 тыс. бутылок спиртного, фермеры требуют обуздать стаи диких обезьян). И снова хадж, хадж и хадж – и королевская семья в качестве основного ньюсмейкера.

    Даже бизнес-приложение к The Saudi Gazette открывалось двухполосной статьей про предпринимателя Мухаммада аль-Дайни, вышедшего на рынок с инновационным ихрамом, который, в отличие от стандартного варианта, не сползает, не мокнет, не сковывает движений и не забивает кондиционеры мечетей ворсинками. Потому что из тонкого прочного хлопка, на липучках и вообще очень удобен. Это правда, кстати.

    А крупнейший в стране Исламский банк развития посвятил большую пресс-конференцию проекту специальных жертвенных купонов, за который следует отдать $110 – и забыть о терзаниях в связи с покупкой, доставкой, забоем и даже раздачей животного – все сделают партнерские организации так, как вы скажете, очень удобно. И это тоже правда.

    И такой подход узок, но вполне логичен. Все более-менее амбициозные страны судорожно ищут направление, в котором можно развивать новую экономику, нужную потребителям. А Саудовская Аравия уже нашла. Страна создавалась как хранитель святынь – вот это хранение на качественно новом уровне теперь и предлагается мусульманской общественности, гарантирующей высокий потребительский спрос на такие услуги в необозримом будущем.

    Тенденцию к росту числа паломников, которое, по словам принца Наифа, будет увеличиваться и впредь, местные СМИ перевели так: «Округ Мекка получает громаднейший кусок пирога». Городская ТПП оценила доходы только владельцев частных домов, сдаваемых в аренду иностранным паломникам, в $1,46 млрд. Сегодня в полуторамилионной Мекке половина города огорожена щитами из стального профиля, по всему горизонту торчат подъемные краны. А поскольку король Абдулла объявил о намерении превратить Мекку в самый современный город мира, это только начало. Будет здесь через четыре года и город-сад, и обещанное изобилие гостиниц в диапазоне от двух до семи звезд, и полноценное метро. При таком cash flow уже не до нанотехнологий.

    В Мине легкое метро уже появилось, как раз накануне нынешнего хаджа. Оно стало очередным торжеством новых технологий и истинной веры. Многомиллиардный проект, связавший Мину с Муздалифой и Арафатом, способный заменить 3 тыс. автобусов, был реализован китайскими разработчиками, которым пришлось выправлять отдельный допуск в округ Мекка. К завершению пусконаладки значительной части китайцев допуск уже не требовался – они, естественно, приняли ислам.

    На примере той же Запретной мечети видно, что новое в Саудовской Аравии возникает по объективной необходимости (после штурмов 1979 года реконструкция сооружений была неизбежна) и из соображений совсем субъективной избыточности. Типичными последствиями такого подхода мне показались эскалаторы в одной из новых башен аль-Харама и небоскреб с часами по соседству. Как, впрочем, и гигантский 4-уровневый бетонный мост над долиной Мина (тоже с эскалаторами), построенный только ради того, чтобы паломники, накрутив по нему несколько километров по причудливо вытянутой спирали, на последних двух сотнях метров могли закидать камушками три сатанинских стены. При этом, чтобы достичь города Мина, расположенного вплотную к долине, паломнику придется отшагать километров пять. В принципе, такая сепарация имеет серьезные обоснования: приехал совершать хадж – совершай хадж. Но для паломников, выполнивших обязательную программу, желание познакомиться с саудовскими достопримечательностями, не имеющими сакрально-религиозного характера, сопряжено с прокладыванием утомительных маршрутов довольно броуновского характера.

    С другой стороны, все новые сооружения четко отвечают главной задаче, стоящей перед властями всякого королевства, и особенно любого сохранившегося: разделяй и властвуй.

    Страна давно успела накопить богатый опыт сегрегации: мужчин и женщин, граждан и неграждан, мусульман и неверных – теперь настала очередь хаджи и местных. Рублевским, маршистам и вообще любителям только своих (если не учитывать, что как раз деление на нации и расы ислам игнорирует) о столь искусном разделении остается только мечтать. А может, не только мечтать.

    Слишком уж похожи, — хотя казалось бы — страны с огромными территориями, неплотная заполненность которых компенсируется гастарбайтерами. С полной сырьевой зависимостью. С претензиями на особую роль в окружающем мире. С тягой к абсолютной, но просвещенной монархии (или просвещенной, но абсолютной). С трепетным подходом к автоделу: в королевстве женщины не имеют права водить, а из местной резиденции королевской семьи выезжает джип с номерным знаком 0001 BAD. С творческим отношением к демократии: в Саудовской Аравии в 2005 года начал избираться парламент, аж наполовину, – но в любом случае кресла занимают чиновники и близкое власти духовенство, а неблизкое перестает быть духовенством: в ноябре министерство по исламским делам сняло настоятеля мечети в Джидде за халатность.

    Вот только в России нет министерства веры, а у ее лидера – статуса официального хранителя конфессиональных святынь. Но при желании будут – дайте время.

    Время в Мекке, кстати, московское.

    Ну или наоборот.

    Часть вторая

    (Опубликована в блоге автора журнале «Коммерсантъ-Власть» 29 ноября 2010 года)

    Дневник хаджи

    Во время поездки в Саудовскую Аравию я вел дневник, чтобы легче было писать заметку для «Власти». Потом, правда, бросил, чтобы легче было писать заметку для «Власти». Но некоторые фрагменты с фотографиями есть смысл привести.

    Представители Минкультинформации Саудовской Аравии просили не брать с собой много вещей – только самое необходимое. Просьба выглядела вполне логичной: во-первых, я предполагал, что как минимум три ночи мы проведем практически в чистом поле. Во-вторых, ихрам – это не просто одежда, а вполне официальное состояние, в которое человек входит, тщательно омывшись, надушившись, очистившись от ненужной растительности и помолившись – а потом, до выхода из этого состояния, не имеет права пользоваться мылом, шампунями, парфюмерией и даже гигиеническими салфетками, подрезать ногти и волосы, чувственно касаться супруги, надевать перчатки и любые вещи по размеру, и даже накрывать голову чем бы то ни было или, допустим, охотиться (правила для женщин малость помягче – хотя бы потому, что ихрам как одежда для них сводится к традиционному мусульманскому платью). С учетом этого лишними представлялись практически любые вещи.

    Правда, тем же утром всем журналистам вручили официальное приглашение на торжественный прием в связи с завершением хаджа (17 ноября), с указанием «форма одежды официальная или традиционная». Ни той, ни другой у меня не было, выдать джинсы за татарский национальный костюм я вряд ли сумел бы, оттого легкомысленно решил, что попрусь прямо в ихраме (кто скажет, что нетрадиционная одежда?), куплю чего-нибудь ближе к сроку или просто манкирую этим событием.

    В общем, я, поколебавшись, оставил даже нетбук, решив, что заряжать его будет негде, сунул в сумку фотоаппарат, камеру и несессер с умывальными принадлежностями и принялся с иронией наблюдать за тем, как европейские коллеги грузят апельсины бочками, вернее, автобус громадными чемоданами и сьют-кейсами.

    Европейских коллег, кстати, удивительно много – не только вполне ожидаемые боснийцы и немцы с англичанами (ну как немцы с англичанами, по паспорту, конечно), но и, допустим, итальянцы – как арабского, так и исконного происхождения (с одним разговорился, тот говорит, принял ислам лет 20 назад, от изложения причин со смехом уклонился). Среди журналистов даже японский мусульманин был, совсем такой Хаттори Ханзо из «Убить Билла». По его словам, этнических японцев-мусульман немного, около 10 тыс., если считать с иммигрантами, то около 100 тыс. – тоже, в принципе, чуть, учитывая, что население Японии уже сопоставимо с российским.

    В общем, загрузились, поехали – тем интрига дня и исчерпалась. Дороги в королевстве отменные, машины тоже, в основном джипы или японские седаны, летят обычно 120-130 км/ч, не подрезая друг друга: почти все шоссе прострочены пунктиром металлических блямб, разграничивающих полосы. Пейзаж неинтересный: скалистые холмы, за ними пустыня, перед ними редко-редко палатки и стада верблюдов, чуть чаще заправки и кусты придорожных заведений. Ближе к Мекке полет, конечно, замедлился, на подступах к долине Арафат, всеобщему первому пункту назначения, совсем застыл. Машины, автобусы и грузовики ползли густой кашей, все с паломниками, естественно. Тут уже пошло подрезание, продавливание и дергания из-за того, что пеший паломник юркнул в щель между автобусами.

    Доехали.

    Лагеря паломников огромны – оно и понятно, в маленькие такую армаду не упихнешь. Честно говоря, ни разу и не упихнули: и в Арафате, и в Мине улицы, разделявшие сотни тысяч благоустроенных шатров с кухоньками, кондиционерами, умывальниками и канализацией, были забиты сотнями тысяч «диких» паломников, которые обеспечивали себе все перечисленные удобства с помощью нескольких коробок, бутылок и кусков ткани.

    Лагерь минкультинформации представлял собой четыре ряда крупных металлических контейнеров типа железнодорожных, в каждом из которых находились восемь раскладных кресел-кроватей и кондиционер. Еще в лагере было несколько здоровенных санблоков и столиков с титанами и чаем-кофе, медиацентр с компьютерами и Wi Fi (вот тут я впервые затосковал по нетбуку) и отдельно стоящий стеклянный параллелепипед, совмещавший роли клуба, мечети, столовой и актового зала.

    Журналисты арабского Russia Today подбили меня поучаствовать в сюжете, который они утром сделают на горе Арафат. Я, подумав, согласился – хоть до горы доведут, все проще будет.

    Договорились встретиться в центре лагеря в 5 утра. То ли будильник не сработал, то ли я его не услышал – но проснулся не в пять, а минут на пятнадцать позже, от азана. В итоге к горе Арафат мы отправились уже после утренней молитвы, в половине шестого. Было совсем темно, но движуха на дороге кипела как днем: люди шаркали в три ряда, стараясь не отдавить головы спящим на обочинах, и недовольно уступая редким, но метким и вонючим автобусам. Идти было минут двадцать, мы уложились в полчаса. Во народу-то, подумал я, подходя к горе. Молодой еще был, наивный.

    Гора Арафат не слишком высока. По сути, это гранитный холм метров 70 высотой, очень неровный, весь в округлых валунах, шишаках и карнизах, устойчивость которых нормальному человеку кажется довольно спорной. Но пока подсеменишь к подножью, залитому морем медленно тянущихся вверх паломников, успеваешь сквозь полумрак разглядеть, что на каждом торчащем под острым углом каменном желваке расположились пять индонезийских тетушек в костюмах перевоспитавшихся нинзя и пара суровых бородачей с пузами не в пример моему – а прямо под желваком, посреди пустых бутылок, мятых коробок и иного неисчислимого мусора, расстелился и дремлет безмятежный паломник. Утешают и общие соображения: за 1400 лет ничего не осыпалось, да и паломники не самоубийцы ведь. Утешение, конечно, не универсальное, но на поверку валуны оказываются будто вбетонированными, так что к вершине народ карабкается смело и беззаботно.

    Беззаботность помогает паломникам перешагивать через головы, требовать помощи вышестоящих товарищей, самим подпихивать вверх незнакомцев или просто основательно садиться между работающей телекамерой и вещающим в нее репортером, а на его прочувствованный упрек отвечать безмятежным: «Да чего ерунду снимаешь, лучше меня сними». Самое интересное, что репортер обычно подчиняется.

    А рассвет уже все заметнее – и еще заметнее приток паломников. Теперь ими довольно плотно забита вся площадь у подножья горы в направлении долины, при этом прямо видно течение с того самого направления. Слева от горы площадь полупуста – но там и выходов на скалу нет, глухая вертикаль, так что этот участок забьется последним. Пока забивается гора Арафат. Люди снизу ползут и карабкаются, подают другу другу руки, закусив подол, подхватывают детей, на время меняются зонтиками, чтобы не мешали – и просачиваются к вершине, которая вроде и без того забита. Оказывается, ничего подобного. На вершине установлена небольшая белая стела. Час назад вокруг нее было что-то типа заседание совета отряда у школьного знамени. Потом – совета дружины. Теперь стела торчит самой макушкой будто из виноградной грозди, а гроздь наливается новыми ягодами, то есть головами.

    Тут я решил, что уже достаточно отстоял, отчитал – да и забраться помог достаточному количеству старушек и дедков. Аккуратненько, почти не скользя подошвами сандалет по наклонным плоскостям, спустился и вниз и пошел в лагерь.

    Идти против течения оказалось не слишком легко, но возможно. Да и «против течения» оказалось относительным: публика, оккупировавшая подножье горы, давно никуда не двигалась: она разбила микропалатки, расстелила циновки и теперь готовилась спокойно и с предельно возможным комфортом встретить вечер. Народ ел, пил, трепался и торговался со спекулянтами, которых набежало немерено – с зонтиками и «вьетнамками», телефонными зарядками и симками, пластиковым ковриками и роскошными золотыми термосами всепобеждающе китайского вида. Чуть дальше течение тоже было обоюдным: да, десятки тысяч семенили к Арафату, но вполне себе тысячи удовлетворенно брели в обратном направлении, почти не отвлекаясь на выскакивающих с окраин нищих и спекулянтов, выстроившихся и вдоль дороги. Здесь стояла артиллерия рангом потяжелее: на тележках, с которых торговали фруктами, местным пловом и еще чем-то съедобным.

    За пределами финишной прямой еда раздавалась бесплатно: я насчитал минимум три грузовика, с которых в руки всем организованным желающим рассовывались картонные коробки (в каждой – коробочка сока, пачка тоненьких блинов, кекс, кусочек плавленого сыра и бутылочка воды). Неорганизованным желающим, в том числе довольно крупным, маленькие сотрудники благотворительных фондов бесстрашно объясняли, что конец очереди вон там.

    До своего контейнера я добрался без приключений и самое интересное почти прохлопал. Через пару часов жара стала нестерпимой, а давка – почти смертельной. Ребята рассказывали, что два людских потока шли друг на друга лоб в лоб, медленно и неотвратимо, как автопоезда на гололеде, встречались, вдавливались – и передние старики просто зависали в воздухе с совсем неживыми лицами. А больница, расположенная забор в забор с нами, первые полчаса предпочитала никак не реагировать на вопли, жалобы и яростное бренчание по решетке.

    Я выскочил на крышу, когда ситуация успокоилась. Надо всей долиной Арафат крутились оросительные вентиляторы, увлажняя слишком сухой воздух. Людская река внизу была многотысячной, особенно у раскинувшейся через дорогу гигантской мечети аль-Намира, но уже не убийственной. Внизу блестела кривым колесом опрокинутая тележка. Рассыпавшиеся апельсины и банан продавец сгреб поближе к ней, прикрыл куском картона и озирался, явно вычисляя момент, когда можно будет поднять, отладить и загрузить тележку. А в ворота больницы после совсем недолгого крика вносили очередного пациента – худосочного бородача, поймавшего солнечный удар. А в небе давали круги вертолеты Apache и какие-то птицы семейства орлиных, по очереди и без остановки.

    На сей раз паломничество обошлось без нападений, эпидемий и иных напастей. По данным Красного Полумесяца, за медицинской помощью обратились 2,3 тыс. паломников, в основном с простудой, случились пять ДТП. О жертвах медицинские и иные власти решили не сообщать – хотя, например, про смерть двух паломников рассказали представители правительства Киргизии. Да и ранения, на моих глазах полученные стариком, неудачно пытавшимся проскочить перед ускорившимся автобусом, выглядели мало совместимыми с жизнью.

    Но даже тропических масштабов ливень в последний день хаджа особо никому не помешал – так, малость подтопил лагеря (хотя были иные прецеденты: например, после одного из наводнений таваф вокруг Каабы могли совершить только те, кто умел хорошо плавать).

    Главным героем хаджа нынешнего, 1431 года хиджры стал, конечно, выходец из Сомали Али Абдула Рахман Шариф. 29 лет назад контузия сделала его глухонемым. Он уехал лечиться в Британию, а когда врачи сказали, что медицина тут бессильна, предпочел не возвращаться на охваченную гражданской войной родину. В этом году он отправился в хадж, в положенный срок семь раз обошел Каабу, напился воды Зам-зам из колодца, принадлежавшего еще предкам Мухаммада, и зашел в туалет. А выйдя, услышал призыв муэдзина к молитве. Шариф бросился к своей группе с воплем «Я слышу!» А группа, которая до сих пор общалась с товарищем с помощью записок, выйдя из остолбенения, объяснила Шарифу, что он еще и говорит. Осмотревшие паломника врачи нашли его слуховой и речевой аппарат «очень нормальными и здоровыми» и отметили, что возвращение слуха более чем через полгода – случай уникальный и с медицинской точки зрения необъяснимый: «Чудо и воля Аллаха».

    Но более чудес потрясало всеобщее смиренное терпение.

    Паломники совершенно тихо и покладисто принимали необходимость стоять часами на 40-градусной жаре и в натуральной мясорубке, спать на улице – в лужах и грудах сплющенных упаковок, питаться непонятно чем, выстаивать 40-минутную очередь в туалет или справлять нужду в бутылочку, наматывать лишние километры из-за остроумия проектировщиков. И при этом были абсолютно счастливы.

    Я стал свидетелем всего трех случаев повышения голоса. Первый случай, в общем-то, и не считается: солдатик попробовал запретить местному телевизионщику вытаскивать камеры-штативы и прочую аппаратуру из остановившегося в неположенном месте автобуса. Журналист в 40 секунд закошмарил несчастного солдатика покруче, чем генерал ФСБ подвернувшегося гаишника.

    Второй момент был как раз связан с госпитализацией паломника, свалившегося от жары и давки в районе горы Арафат – его спутники смогли достучаться и докричаться сквозь решетку ворот до больницы, почему-то сперва наглухо запертой перед возможными пациентами, и втащить страдальца внутрь.

    А третий случай, наиболее показательный, произошел в толпе, бродившей по долине Муздалифа. Брутального вида бритоголовый бородач обнаружил, что менее бородатый сосед, придерживая на голове здоровенный тюк, локтем коснулся одной из его спутниц – кто это был, жена, мама или тетушка, понять было невозможно из-за характерной женской униформы. Бритоголовый несколько раз, наращивая громкость и жесткость, сделал замечание предполагаемому обидчику, который, возможно, и не понимал сути претензий из-за давки, загрузки и ограниченности обзора. Тут вмешался его спутник, который наорал на бритоголового – насколько я понял, на тему «Все мы мусульмане, святое дело делаем, хорош докапываться». Что характерно, подействовало: бритоголовый, сверкнув глазами, утащил прекрасное сопровождение подальше от навьюченных локтей.

    От Джедды до Мекки 80 км. За 25 км до въезда на родину ислама на стандартном дорожном щите под стандартным же двуязычным указанием направления на Мекку крупно написано «Только мусульмане».

    Иноверцы в священные места не допускаются – оттого в анкетах при получении визы следует указывать вероисповедание. Характерно, что следующим пунктом в моей анкете стоял «мазхаб». Но когда я, усомнившись в том, что предполагаемые читатели анкеты владеют тонкостями русской транскрибицонной традиции, уточнил, как писать: «Ханафитский», «Ханифитский» или «Абу Ханифы», чиновник, явно не слишком уловив суть вопроса, предложил немедленно этот пункт пропустить.

    В Мекку с той же легкостью не пропустят никого. И в последний месяц лунного года правой веры становится недостаточно – нужно разрешение на хадж, причем не только иностранцам, но и жителям королевства, на которое выделяется рекордная квота – 750 тыс. из 2,5 млн. (получилось-то все равно сильно больше).

    Через километр после развязки с указателем про мусульман стоит блокпост паспортной службы. Нас он тормознул минут на пять без видимых причин (какая-то неувязка в списке паспортов, надеюсь, хоть тут моя виза задействована не была) и без видимых же причин отпустил. Дальше ехали с хоровыми молитвами – так положено.

    Мекка – стандартный восточный город: видно, что старинный (по разноуровневому гористому ландшафту и общей стилистике), что арабский и что богатый (много нестандартных высоток). И тут наконец-то появляются пешеходы, почти незаметные в других саудовских городах. Паломники, естественно – мужчины в ихрамах, женщины в национальных версиях мусульманской одежды. Но это не совсем та Мекка, куда они стремились. Та Мекка находится за горным перевалом, небольшим, но могучим. Миновать его можно поверху, недлинной пешей улицей, или на автобусе, через тоннель Баб аль-Малика. Мы ехали на автобусе, который высадил нас метров за сто до выхода на воздух – дальше пешком по стандартному бетонному тоннелю, мимо разномастных группок паломников и нескольких профессиональных нищих.

    И улица, и тоннель выходят на площадь у Масжид аль-Харам, Запретной мечети. Вот она и есть центр хаджа, веры и истории. Сюда направлена кибла во всем мире, здесь во внутреннем дворе находится Кааба, сюда не допускаются люди, не вошедшие в состояние ихрам, сюда едут миллионы паломников, чтобы совершить хадж или умру – это тот же хадж, который происходит не с 7 по 10 день месяца зуль-хиджа (в этом году период приходится на 14-17 ноября).

    Ихрам мне выдали мининформовские люди, инновационный, на липучках и заклепках, и с сандаликами в упаковке. И денег не взяли – я перенес это легко, а вот ребята, совершившие умру парой дней раньше, горевали: «Мы же платить по правилам должны!» — сетовали они, как-то позабыв, что до сих пор вообще-то ни за что не платили.

    Вся инновация мейд ин Чайна, естественно. Нижнее полотнище имело угрожающую поясную систему – с широким резинками, липучками, карманом и пластмассовым карабином. Зато липучка на верхнем полотнище оторвалась через час, но и без нее все прекрасно держалось, только края липучки шею царапали. Сандалики имели откровенно одноразовый вид и бодряще воняли пластмассовой резиной – но на ногу сели вроде нормально. Ну и чо: на краю площади я их снял, задумался перед плакатиком, рекомендующим в целях сохранности обуви таскать ее с собой в пакетике, вздохнул (ну какой у меня пакетик, у меня карман-то в таком месте, что лезть стыдно) и прицепил сандалии к ремню камеры.

    Дошел сквозь великую, но еще проходимую толпу (многие в масках) до входа в мечеть – а там полупустой шкафчик для обуви. Обрадовался, мощно запомнил место и вошел в святыню.

    Святыня, конечно, грандиозная. Поход сквозь мечеть во внутренний двор занял 10 минут, положенный ритуалом семикратный обход Каабы – минут 40. Я помолился за всех, кого вспомнил. На самом деле это не очень трудно – ответственность и странная надежда, что вдруг подействует, и все зависит от тебя, от того, какие слова найдешь, – так вот, они давят куда сильнее, чем соседи, плотно семенящие спереди-сбоку-сбоку-сзади, и еще руками упираются – а многие бегут паровозиком, руки на плечи друг другу, а другие читают на ходу поднесенный к лицу Коран, кто шепотом, а кто громко – и соседи хором подхватывают, — а потом все забывают, потому что равняются с фасадной стенкой Каабы, и все простирают к ней руки и выдыхают: «Аллаху Акбар!» — и подносят руки к губам и глазам (по уму-то надо коснуться стены или поцеловать ее – но я подозреваю, в зуль-хиджа это почти невозможно). И тут же спотыкаются, потому что наиболее вдохновившиеся садятся читать намаз прямо на полушаге, и не в одиночку садятся, а группами по 10-15 человек, и женщины первые, а с ними старики с крашеными хной бородами, и европейского вида мужики – и как бы на них не свалиться или просто не придавить преклоненную голову. А солдатики вокруг Каабы, вцепившись в специальные петли, свисающие со стен, пытаются молельщиков поднять и отогнать.

    Кааба – это куб, а черные стены с золотой вязью – полотнища, спущенные с крыши. Они ежегодно обновляются, чтобы не терять угольно-золотой свежести: прямо поверх одного полотнища с крыши распускается другое, такое же – пока паломники кружат в нескончаемом таваф.

    Одновременно так же, против часовой стрелки, кружат тысячи людей за перилами выходящих во внутренний двор 2-4 этажей аль-Харама – и ближе всех к площади по специальным пандусам кружат коляски: так совершают таваф старики и инвалиды, которым специально выделяют коляски и дяденек-толкателей. Остальные верующие смотрят на Каабу через их головы.

    Потом я сделал намаз внутри аль-Харама — здесь это не по времени, а нон-стоп. Многое не сочетается с известными правилами: большинство паломников с непокрытыми головами, для женщин есть отдельный вход, но входят все как попало и молятся вперемешку. Семь раз пробежал между холмами Сафа и Марв, поверх которых выстроена отдельная галерея. Напился воды из колодца Зам-зам. Побродил по этажам (размерами это примерно 3-4 поставленных друг на друга торговых комплексов «Город», с эскалаторами, поилками, умывалками, шкафчиками с Коранами и тысячами верующих, которые молятся, читают Коран, беседуют, трындят по телефону или просто спят).

    40 минут на таваф, столько же на сай (бег между холмами) и примерно час на изучение интерьеров — хороший результат, на самом деле. Тут ведь надо понимать, что внутренний двор аль-Харама размерами сопоставим с очень большим стадионом. Интерьеры мечети – с несколькими стадионами. А площадь вокруг аль-Харама – с десятком стадионов. В общем, всего комплекс вмещает 750 тысяч человек. А в этом году в хадж прибыли 3 млн.

    Поэтому мне очень повезло с 40 минутами – спасибо нужному часу, выбранному организаторами нашей поездки: в два часа дня в Мекке было +36, так что большинство паломников предпочло подойти попозже – и оставить меня босым. Я просто не добрался до входа, у которого оставил обувь. Вернее, половину пути я преодолел, но тут меня поймала полиция. То есть я думал, что это я ее поймал, чтобы уточнить, верно ли выбрал направление. А молодой солдатик – четвертый, что ли, остальные в упор английского не знали, — вдруг решил сделать стойку на камеру, откровенно болтавшуюся на моей махровой груди.

    Ага, говорит. Снимал, говорит. Сдавай-ка вон в ту камеру хранения, говорит.

    Тут я объяснил, что иду не в мечеть, а к выходу, потому что уже завершил таваф и сай – и подскажи-ка мне лучше дорогу.

    Тут он обратил наконец внимание на ихрам, который я после завершения таваф с полным правом накинул на оба плеча (до того правое плечо и рука были голыми – я сперва вперся на площадь с закрытыми плечами, мне европейского вида мужик, деликатно тронув за локоть, объяснил на ходу, что рано – а потом уже, на выходе, другой мужик, восточноевропейского вид, пытался объяснить то же самое – и дико извинялся, узнав, что я уже того-с) – объяснил и отпустил.

    Я снова поперся в сторону сандаликов, но тут меня поймали еще раз, при тех же обстоятельствах.

    — Германия, Турция, Канада? – спросил традиционно молоденький полицейский.

    Я сказал правду.

    — Ру-усия, — протянул полицейский радостно – и объяснил товарищам явно из цикла «Ну конечно из России, с камерой ведь». Запомню, решил я, но предпочел более не рисковать.

    К России саудиты относятся с вежливым равнодушием. И повода для других отношений не возникло, к счастью или сожалению, да и принято у них так.

    Как россиянина меня вообще мало кто идентифицировал – кроме таджикского дедушки, которому я преступно помог настроить камеру в телефоне. Продавец тапок, подумав, назвал цену по-турецки. Я растрогался и ответил по-татарски. Боюсь, что разницу собеседник не уловил – но расстались мы крайне довольные друг другом и приобретениями. Радостно было сознавать, что мое лоховство, явно уникальное, останется не бросающимся в глаза.

    Но это было чуть позже. Сперва-то я пошел от бдительного полицейского в указанном направлении, к собственным тапкам. Но там была толпа как в час пик в Новокузнецкой, а дистанция раз в двадцать превышал отрезок от новокузнецкого поезда до эскалатора, и под ногами снова сидели молельщицы, и парочку я не раздавил чудом и прытью.

    И решил идти босиком. Пусть все видят, какой я лох.

    Быстро передумал не из-за твердости камня, во дворе мечети вообще мрамор, а дальше пристойный асфальт. Просто над асфальтом мыли руки, выливали на него сок, швыряли салфетки и что только не.

    Я выкарабкался из толпы, узнал у очередного полицейского, что тоннель мне искать бессмысленно, а лучше пройти вон той улицей, это пять минут – и буду прямо у гостиницы, возле которой ждет автобус. Купил тапки, позвонил сопровождающему из Джидды: мол, бегу уже к вам, скоро буду, без меня не уезжайте – и пошел на ту улицу. Было 15 минут шестого – на 15 минут позже срока сбора.

    К автобусу я подошел через полтора часа.

    Потому что выяснилось, что пройти на указанную полицейским улицу можно только через площадь возле мечети. А там как раз начался вечерний намаз – а паломников по сравнению с послеполуднем прибавилось примерно втрое.

    И я застрял.

    Потом побежал в 30-сантиметровом промежутке между рядами молящихся, застывая, как заяц, когда все застывали или садились. Было дико стыдно, особенно когда в пятки носом утыкалась тетка или совсем дедушка. Чуть-чуть успокаивало, что таких вот челноков, перепрыгивающих через головы, было с полсотни. Ну, я на ходу попросил Аллаха не гневаться, и продолжил просачиваться.

    А потом увидел, что указанная улица представляет собой ту же площадь перед мечетью, только втянутую в длину. Это конец, понял Штирлиц – и увидел наконец тоннель.

    Нырнул, поозирался, автобус с табличкой отеля не нашел – и решил идти пешком. Ехали вроде недолго, не Лефортовский же.

    Оказалось, не Лефортовский – но километра на два вытянул.

    Тоже полезно, ладно.

    Добрался до группы, рассыпался дикими извинениями – а сопровождающий рукой машет и успокаивает: хадж, говорит, все понятно.

    А потом мы полчаса ждали товарища из Египта.

    Он пришел босиком.

    Фото автора