За пределами Глобалистана

    za_predelami_globalistana.doc_.jpg
     
    В СТРАНЕ ВЕЛАЯТЕ-ФАКИХ
     
    «С навьюченным караваном мыслей и впечатлений въезжал я в вожделенные пределы Персии». С таких многообещающих слов мог начать записки прежний путешественник, воздавая себе за лишения и опасности тернистых странствий. 
    А что ныне? Перелёт из Шереметьева в тегеранский Мехрабад занял не больше четырех часов. Много ли достойных упоминания мыслей слетят в кресло авиалайнера после посадочной суеты и позднего ужина? Конечно, пытаешься взбодриться, представить за ночной мглой просторы Русской равнины, извивы бегущего следом на юг Дона, заснеженные хребты Кавказа, зеркало Каспия, вообразить стремившиеся в ту же сторону песенные челны Стеньки Разина, странствующего купца Никитина, посольство Ивана Грозного, закаспийский поход Петра… И десять веков назад люди знали пути из Руси в Персию, дипотношениям наших стран уже больше четырехсот лет. Мысли начинают разбег, но тут и снижение. Салам, Техран!
    Страна богатейшей культуры и древнейшей истории, щедро одарённая красотами природы, Иран, слава Всевышнему, мало освоен пронырливым племенем туристов. Европейцы воспринимаются здесь отставшими маркитантами Александра Македонского. А Иран, кипящий неостывшей религиозной страстью, сознательно, принципиально несхожий с самодовольным «обществом потребления», упорно противящийся водворению в пределы всемирного «Глобалистана», свеж и таинственен, его надо открывать заново. Всё мёртвое плывет вниз по течению, а против плыть может только живое. 
    Страна «велаяте-факих» («правление богословов») начинается задолго до её пределов. Самолет еще не вошёл в воздушное пространство Исламской Республики, а в салоне начинается непонятная суета. Женщины одна за другой удаляются в туалетную комнату и возвращаются преображенными. Короткие юбки и брюки сменяются на длинные платья, волосы покрываются платками. По всему видно, что мы летим не просто в другую страну, но в другой мир, в иную цивилизацию. Возможно, совершаем путешествие во времени. Этому ощущению подвластны даже толстокожие западные вояжеры. В фешенебельном тегеранском отеле «Лалех» я увидел их скромными и обаятельными, без привычной развязности и высокомерия. Они не забрасывали ноги на стол. И все были как стёклышко трезвые – запрещённого Кораном алкоголя в «стране аятолл» нет нигде и ни для кого, не исключая иностранцев. Здесь не лицемерят, а всерьёз, всем существом, принимают религию и её заповеди. 
    Особый, экзотический колорит улицам и базарам Тегерана придают женщины. Большинство из них укутаны с ног до головы во всё чёрное. Чадра (покрывало) и хиджаб (платок) постоянно напоминают приезжему, что он находится в мусульманской стране. И не просто в мусульманской, а в такой, где вся жизнь построена на принципах ислама и законах шариата. Но, сказать откровенно, чёрное покрывало придает особое очарование женщинам, высвечивая изящество рук, бледность или румянец лица, таинственное мерцание бездонных персидских глаз. Полускрытая, стыдливая красота, как известно, действует много сильнее открытой, нахальной. В обществе, где уважается и превозносится целомудрие, возрождается забытый у нас тайный язык любви, поэтическое поклонение красоте. Любоваться персидскими красавицами действительно можно лишь поэтически, тайно, украдкой – откровенно рассматривать незнакомую женщину здесь не принято.   
     
    Северная часть города по ухоженности и комфорту вполне может равняться с западными столицами. Широкие, прямые и чистые улицы, могучие платаны, арыки, в любую жару несущие холодную ключевую воду, роскошные парки, фонтаны. От подножия горного хребта Альборз, от сияющей в отдалении вечным льдом горы Дамавенд веет хрустальной свежестью, ароматом горных лесов. В зелени бульваров прячутся виллы новой бюрократии, коммерсантов, профессоров, врачей. Спускаясь по проспекту Валие Аср или по улице Фирдоуси к югу, постепенно попадаешь в «третий мир», теснину густо населённой части столицы. Основная часть его жителей появилась в столице в 70-е годы, когда аграрные реформы шаха согнали с родных мест множество безземельных и малоземельных крестьян. Утроившаяся менее чем за десятилетие масса окраинного населения и составила вместе со студентами основной горючий материал исламской революции. Позднее кварталы бедноты пополнились тысячами афганских беженцев. Здесь много чаще, чем в центре города, можно увидеть инвалидов тяжелой 8-летней войны с Ираком. В облике Тегерана, в его планировке и архитектуре виден (как теперь говорят, на макроуровне) общемировой конфликт Севера и Юга. У столицы явно два полюса, две антагонистические культуры – «северная», иранских верхов, компрадорская по своей сути, и традиционная исламская культура низов тегеранского «юга». Последняя явилась социальной опорой имама Хомейни, питала бурную энергетику первых лет преобразований, пополняла ряды пасдаранов – «стражей исламской революции». Однако окончательно покончить с влиянием обитателей северных кварталов, воспитанных на иных ценностях, не смогла. Противостояние тегеранских полюсов, проявляясь то в явной, то в скрытой борьбе «реформистов» с «консерваторами», определяет и сейчас политический климат всей страны.
     
    В ГОСТЯХ У ХОМЕЙНИ
     
    Основатель Исламской Республики Иран имам Хомейни жил свои последние годы в неприметном саманном домике в Джамаране, на северной окраине Тегерана. Не имея никакой личной собственности, глава государства арендовал жилище за пятнадцать долларов в месяц. Из центра города до этих мест добраться не так-то просто. Заканчиваются широкие проспекты, за ними тенистые кварталы богатых особняков, дорога поднимается в гору, кривые, не асфальтированные улочки предместья становятся всё теснее и уже. А дальше, на улицу шахида Хасана, автомобилем вообще не проедешь, надо спешиваться, чтобы за неохватным древним вязом найти дверь в глинобитной стене.  В глубине двора ничем не примечательная мечеть и низкий домик из двух комнат. Его открыл нам один из бывших охранников Хомейни. Комната на двенадцать метров, в которой обитал с женой основатель Исламской Республики, до сих пор хранит установленный им уклад: из всей обстановки низенький столик, потёртый серый коврик да в углу застеклённый шкаф с небольшим собранием книг.
     
    Не здесь ли, спрашиваем, Хомейни принимал Шеварднадзе, доставившего имаму ответ Горбачева на его письмо? 
    – Да, в этой самой комнате. Вот здесь в углу сидел имам, там ваш министр иностранных дел. Тогда имам и предсказал, что ваша страна вскоре распадётся, – ответили нам.
    7 января 1989 года имам Хомейни направил генсеку Горбачёву пространное послание, в котором попытался убедить зачинщика «перестройки», показавшей к тому времени всю гибельную бесперспективность, осмыслить происходящее и возглавить другую, настоящую перестройку – духовную, опирающуюся на религиозную веру и исторические традиции народа. Вот что, в частности, писал Хомейни: 
    «Вам явился цветущий сад Запада и заворожил Вас, но знайте, что истина не там. Если Вы пожелаете на этом этапе распутать клубок экономических проблем социализма, обратившись с этой целью к очагам капитализма на Западе, то не только не излечите своё общество от недугов, но закончите тем, что другие вынуждены будут исправлять Ваши ошибки. Ибо если ныне марксизм зашёл в тупик в своих экономических и социальных исканиях, то и западный мир погряз в тех же проблемах, только в другой форме».
    Послание – горячее по тону, назидательное, с многочисленными ссылками на религиозные авторитеты – окрашено своеобразным политическим романтизмом, верой в возможность духовного преображения людей, повернувшихся к Богу. И вместе с тем некоторой наивностью: неужели Хомейни всерьёз допускал, что в результате его наставлений Горбачев способен был пойти по иранскому пути, после семидесяти лет воинствующего атеизма установить религию – христианство или ислам – официальной идеологией страны? Легко представить всё недоумение генсека при чтении текста, насыщенного малопонятными и чуждыми ему идеями, непосильного специфически-исламской фразеологией. Тем не менее отмолчаться было нельзя – слишком серьёзной фигурой является Иран на геополитической карте мира.  
    Доставку составленного советниками ответа поручили тогдашнему министру иностранных дел Шеварднадзе. Кремлёвский вельможа, преуспевший к тому времени в сдаче позиций страны западным патронам, вероятно, ожидал роскошного приёма в шахском дворце, пышных восточных церемоний. А вместо этого оказался в темноватой комнатушке ветхого саманного дома. Да ещё и посольский ЗИЛ пришлось оставить на дальней дистанции и проследовать часть маршрута пешком, а потом снять туфли у входа. И это самолюбивому сибариту, привыкшему к почитанию своей особы, к церемонным ритуалам встреч и провожаний! Обстановка внутри дома насторожила его ещё больше: комната оказалось почти пустой, с единственным стулом и истёртым ковриком на полу…. 
     
    Хомейни предстал в чёрной чалме и просторном одеянии священнослужителя. Он поприветствовал гостя, но руки не подал – не в обычае, жестом предложил стул. Сам же уселся на пол. Его примеру пришлось последовать и помощнику Шеварднадзе. Принесли по чашке чая с двумя кусочками сахара на блюдце – и по сей день традиционное угощение во всех официальных учреждениях Ирана. Хомейни не спешил начинать разговор, оглядывая лица гостей. Говорят, он обладал сверхъестественной способностью распознавать людей по глазам и потому избегал телефонных разговоров. В его резиденции вообще не было телефона. 
    Неподготовленность к встрече, растерянность от неординарного приёма, глухое непонимание своего собеседника и ситуации в целом красочно отобразились в мемуарах Шеварднадзе (они вышли и в Москве на русском). «Письмо Хомейни очень встревожило Горбачева, он не знал, как ответить, признаться, не знал и я, – пишет побывавший в дипломатах партийный номенклатурщик. – В глубоко философском послании иранский лидер подчёркивал, что хотел бы, чтобы Горбачев обрёл представление о высшем и вечном мире, существующем после смерти. В этом пожелании — главная мысль письма. Лидер Компартии Советского Союза, атеист по мировоззрению, конечно, не мог быть партнёром в теологической дискуссии с высшим духовным лицом Ирана. Мы решили в ответном письме ограничиться рассмотрением взаимоотношений наших двух государств, перспектив их развития и проблем региона». 
    Несмотря на болезнь, Хомейни согласился принять московского гостя, что являлось, конечно, проявлением уважения к великой стране, которую он представлял. У Шеварднадзе же на уме своя версия: «Возможно, здесь была и другая, подспудная, исторически всегда существовавшая причина – я имею в виду интерес Персии (ныне Ирана) к Грузии. Эта мысль не покидала меня». 
    Как бы то ни было, но при входе в дом наследнику грузинских царей пришлось разуться. «Это уже само по себе вызывало неловкость – одет с учётом всех требований дипломатического протокола, но без обуви», – сетует Шеварднадзе. С самого начала его предупредили, что время имама ограничено и беседа может продлиться не более пятнадцати-двадцати минут. В молчаливом ожидании гости оглядывают комнату. «Жилье Хомейни предельно аскетично, – замечает Шеварднадзе. – Чувствовалось, что здесь постигается высший смысл существования, и потому имаму ничего не должно мешать». И снова московский сановник вспоминает о своём грузинстве: «Мысли унесли меня в историческое прошлое. Сколько грузин в разные времена сидело вот так в приёмной иранского шаха! Правда, я сейчас представляю другую страну, и всё же… Ожидание стало тяготить меня. Вспомнилось и то, что не так уж давно руководитель великой страны (грузин по происхождению) вместе с союзниками распределял в Тегеране сферы влияния в мире. Тогда судьба Ирана в большой мере зависела от этого грузина». Но и вызывание образа Сталина не согревает: «Ноги в носках озябли. Мы ждали минут пятнадцать, позже я узнал, что так принято, встречи с руководством Ирана неизменно начинаются на 10—15 минут позже назначенного срока. Через несколько минут мне дали знать, что имам скоро будет. Сначала появился его сын. Он, в свою очередь, вежливо предупредил о приходе имама. В комнату вошёл небольшого роста старик, симпатичный, с белой бородой, как принято, в чёрной чалме и сером халате». 
    После приветствий Шеварднадзе приступил к пересказу письма Горбачева: «Михаил Сергеевич пишет о том, что ваше послание к нему полно глубокого смысла. Со многими положениями можно согласиться, многие – можно оспорить. Но не это главное. Главное – раздумья о судьбах человечества и мира. Каким путем идти – догматическим или новаторским? Мы выбрали второй – путь обновления…» 
    Хомейни внимательно слушал речь гостя, временами кивал головой. Потом, недолго помолчав, сказал в ответ: 
    – Я разочарован. Слышал, что Горбачев разумный человек. Не случайно я обратился к нему с письмом, в котором осмыслены роль и место человека не столько в земной жизни, сколько в вечности. Если нет понимания вечности, земные дела не привести в порядок. Но на поставленные в моём послании вопросы ответа я не получил.  
     Шеварднадзе встрепенулся, попытался разрядить ситуацию.
     – Духовность и наша главная задача, – проговорил он.  
    – Нет, всё-таки ответа я не дождался, – сказав это, имам поднялся и решительно пошёл к выходу. 
    Встречи «на высшем уровне» – на уровне идей и взаимопонимания – не получилось, да и не могло получиться: собеседники представляли собой диаметрально-противоположные мировоззренческие миры. 
    Хомейни, вручивший народу «верительные грамоты от Бога», остаётся в Иране и по сей день незыблемым авторитетом. Первые годы его резиденция находилась в священном город Куме, в таком же неказистом одноэтажном домишке. В любое время суток здесь толпились тысячи иранцев со всех концов страны.  Приёмная аятоллы представляла из себя абсолютно пустую комнату, лишь у стены на полу лежало бело-голубое  в шашечку байковое одеяло. На нём и располагался Хомейни, принимая посетителей. Всё своё немалое наследственное имущество имам передал на нужды народного просвещения. 
    «Называйте меня служителем, а не руководителем, – говорил имам согражданам. – Ислам обязывает нас служить. Для этого много не нужно, я боролся с шахом с помощью пера и нескольких листков бумаги». Разительное отличие от западных лидеров с их Мониками, модельными супругами и нескончаемыми коррупционными скандалами! Деятелю типа Шеварднадзе, готовому на любое предательство из-за сомнительной славы «прогрессиста» и либерала, ради почестей от сильных мира сего (впрочем, быстро проходящих), неуютно и тревожно рядом с человеком, обладающим пророческим видением будущего. Неуютно и страшно, как облучённому неизвестной энергией, невиданным светом… Шеварднадзе был просто подавлен встречей с Хомейни. Не способный понять собеседника, он явно чувствовал в нём нечто высшее и даже недоступное ему, его кругозору, понимал, что тот вознесён на внушающую невольное подобострастие высоту.
        
    МЕЧЕТЬ – ЯЧЕЙКА ОБЩЕСТВА
     
    В Тегеране более трёх тысяч мечетей. И невозможно понять здешнюю жизнь, не побывав хотя бы в одной из них, не поговорив с мотавалли (настоятелем). Не стану рассказывать о больших соборных мечетях, о древних исфаханских, представляющих из себя непревзойдённые жемчужины исламского зодчества. Побываем в самой простой и скромной на одной из улочек южной части Тегерана. 
    Сразу удивляет отсутствие торжественной сумрачной тишины, покоя и отрешённости от мира, привычных нам по христианским церквям, православным или западным. В мечети люди свободно ходили, громко разговаривали, спорили и смеялись. Чтобы понять, как дома молитвы мог стать в свое время центрами антишахской агитации, надо знать, что мечети на Востоке всегда служили не только духовным, но и вполне светским, социально-политическим целям, являлись ячейками исламского общества. По словам мотавалли, он обязан знать насущные нужды людей, живущих в округе, желательно помнить каждого человека по имени. В молитвенном зале мечети её прихожане могут отметить семейный праздник, справить свадьбу, совершить погребальный обряд и поминки, здесь же могут встретиться по какому-нибудь делу жители всего квартала и даже провести предвыборный митинг или собрание члены какой-нибудь организации (конечно, не имеющей предосудительных целей). Мечеть – это центр общения, куда можно придти днём и ночью, получить совет и помощь от настоятеля или других прихожан. При некоторых существуют даже брачные конторы. Социальная служба общины опекает больных и старых. Имеется кредитное отделение, своего рода касса взаимопомощи, которая может выделить верующему ссуду на строительство дома, покупку мебели или машины. Мотавалли самый, пожалуй, влиятельный человек в округе, он распределяет социальные пособия, в его рекомендациях нуждаются при поступлении на работу или учёбу. 
    В исламе нет духовенства, нет сана, нет посвящения в сан. Имам – это всего лишь тот, кто стоит перед молящимися на пятничной общей молитве, мулла – образованный в вопросах ислама человек, хранитель ислама, муэззин – призывающий мусульман на молитву, муфтий – тот, кто дает заключение по богословским проблемам (фетвы), мухтасиб – просто учетчик, завхоз. Первоначально мухтасибами назывались те, кто надзирал за соблюдением правил торговли на базарах. А торговать следовало, соблюдая законы шариата. Отсюда и коммерческо-религиозная должность мухтасиба.
    Конечно, формальное отсутствие духовенства не означает, что на муллу или имама не надо учиться. По всему миру действуют сотни тысяч мектебе, медресе, институтов и университетов, где учат на имамов, выдавая соответствующие дипломы знатоков шариата, богословов. Тем не менее мусульманское духовенство не превращается в касту или корпорацию, так как постоянно пополняется новыми людьми из светской среды, претендующими на знание ислама и оспаривающими позиции тех имамов и улемов, которые десятилетиями трудятся на религиозном поприще.
    Ислам, да будем знать, стоит на пяти опорах – столпах веры (по-арабски – аркан ад-дин): символ веры – шахада; молитва – салят; благотворительность – закят; пост – саум; паломничество к главной святыне Каабе – хадж. Именно эти пять столпов роднят, объединяют всех мусульман.  Пять столпов — своего рода пароль, по которому мусульмане отличают своих от чужих. Все столпы, кроме хаджа, соблюдать легко и просто.
    Шахада – это символ веры, признание того, что нет бога кроме Бога, а Мухаммад – его посланник. Обязанность молиться не требует особых комментариев. Рекомендуется пятикратная молитва, но допустимо молиться и три раза. Закят – не просто богоугодное дело, не только очищение, это форма общественной и религиозной солидарности. Именем Аллаха ты поддерживаешь соседа, общину, государство в конце концов. Мусульманин, как бы беден он ни был, не имеет права отказываться от выполнения долга перед тем, кто нуждается. Пост (саум) мусульмане соблюдают куда ревностней, чем христиане, в чем легко убедится каждый, кто хоть раз бывал в эти дни в Иране или другой исламской стране. 
    При этом исламу свойственно единство религиозного и светского начал. Для мусульманина ислам – образ жизни, личного и общественного поведения. Ислам наиболее последователен в своей всеохватности, в стремлении выстроить мир по собственным лекалам. Ислам изначально политизирован.
    «Ислам не господствует, а служит», – учил имам Хомейни. Среди его наставлений есть и такое: «В исламе больше политических предписаний, чем религиозных. Политика является религиозной обязанностью мусульман». Шиизм, господствующее в Иране течение ислама, не признаёт отделения церкви от государства, «души от тела», как говорят здешние богословы. Община иранских мусульман – не просто религиозное объединение. Одновременно она гражданская инициатива, общественный союз, партия, своего рода коммуна. Во многом благодаря этому Иран смог встать на собственный путь независимого развития. Иран явил миру с точки зрения Запада немыслимое, не поддающееся пониманию: демократическую революцию под зеленым знаменем ислама. 
    Все тридцать лет после революции противники аятоллы Хомейни с нетерпением ждали новых потрясения в Иране, но так и не дождались. Если вспомнить, какие драматические события и повороты, сопровождавшиеся избиениями «попутчиков», массовым террором и потоками крови, происходили за тридцать лет во Франции после 1789 года и в России после 1917-го, придётся признать, что революционный режим в Иране, кипевший только первые два-три года, показал высокую степень устойчивости и вегетарианства. Напрасно те, кто ненавидит иранский режим и желают ему поражения, надеются на то, что в стране произойдет «перестройка» наподобие горбачевской, со сдачей всех идейных и политических позиций. В отличие от западного человека мусульманин во всяких трудных ситуациях задаётся не вопросом «чего я хочу? как сделать себе лучше?», но «чего хочет Бог? что Он ждёт от меня?». В этом сила ислама. И эта сила позволяет ему бросать вызов западной цивилизации «по всему фронту». 
    Как и всюду, ведущей силой движения была интеллигенция. Но что отличает иранскую интеллигенцию от европейской и русской: в революцию она шла, не воюя с религией своего народа, а, наоборот, вступив с нею в союз. Более того, положила ислам в основу своего мировоззрения и активно «продвигала» его в народном сознании, воззвав к духовенству как единственной силе, способной спасти народ от духовного рабства. Это не «сто прапорщиков», которые, по ироническому замечанию Александра Грибоедова о декабристах, «задумали изменить весь государственный быт России». В такой напряжённо-религиозной стране, как Иран, позиция духовенства сыграла решающее значение. В то же время антишахская оппозиция отдавала себе отчет в том, что ислам не оправдает надежд на обновление общества, если сам не будет реформирован. «Исправьте себя, тогда и страна исправится», – говорил имам Хомейни своим сторонникам. 
    Согласно конституции Ирана, верховную власть в стране осуществляет рахбар – духовное лицо, которого не народ выбирает, а выдвигает из своей среды высшее духовенство. Когда на Западе указывают на недемократический характер этой процедуры, в Иране отвечают, что идея велаете факих (власть теологов) была востребована и признана самим народом. Все остальные институты государства не отличаются существенно от западных и функционируют примерно в том же порядке. В Иране нет однопартийной системы, характерной для тоталитарных режимов. Здесь действуют разные партии, борются между собой разные направления общественной мысли – есть традиционалисты и новаторы, прагматики-технократы и исламские левые и т.д. Они постоянно ведут между собою дискуссии, в которых нет запретных тем. Единственное исключение: нельзя подвергать сомнению «принципы исламской революции 1979 года». Такую систему можно назвать «мягкой теократией». 
     
    С ВОСТОКА НА ЗАПАД     
     
    «Революцией духа в бездуховном мире», «выходом из тупиков современного мира через очищение от его пороков» назвал произошедшие в Иране в 1979 году события французский философ Мишель Фуко. В ходе революционного обновления жизни массы решительно потребовали, в полном соответствии с исламскими традициями, строжайшего запрета алкоголя и наркотиков, порнографии и половой распущенности, азартных игр и финансовых спекуляций. Наиболее активную силу движения составляли женщины. Они сами вернули себе исламскую одежду, запрещённую при шахе, вернули по собственному пониманию, а не потому, что этого хотели их мужья или муллы.  
    Важен и социальный аспект древнего обычая. Под чадрой не видно, как одета женщина, роскошно или в нарядах с дешёвого рынка. Для общества, провозгласившего главной своей целью социальную справедливость, это имеет значение. Черное покрывало как бы уравнивает бедных с богатыми, является символом равенства. При этом исламская республика впервые за всю историю Ирана действительно уравняла женщин в правах с мужчинами, сделав их наиболее активной частью общества. Если при шахе лишь 36 процентов женщин умели читать и писать, то сейчас их грамотность поднялась до 75 процентов. 60 процентов иранских студентов – девушки. Женщин можно встретить среди чиновников министерств и депутатов любого уровня, преподавателей вузов и бизнесменов. Кстати, в меджлисе (парламенте) их больше в процентном отношении, чем в нашей Госдуме.
    Между тем в Европе хиджабу объявлена настоящая война. Недавно во Франции принят закон, запрещающий ношение одежды, хотя бы частично скрывающей лицо женщины. Французский министр юстиции М. Альо-Мари сказал, что это решение в интересах «достоинства и равенства женщины». У либеральных политиков всё обратно правде и смыслу. Процветающая в Европе публичная торговля женщинами, выставление их раздетыми напоказ у позорного столба (шеста) в ночных заведениях или в прямо в витринах на улицах означает, по их прогрессивному мнению, свободу, равенство и достоинство прекрасного пола, а вот платок на голове – унижает.
    Если наложить кальку западных представлений о «правильном» обществе на современный Иран, мы увидим множество больших и малых несовпадений, их кто-то может назвать «нарушениями» (демократии, прав человека, норм морали, модных либеральных теорий и т. д.). Но если подобным же образом наложить рамку исламских требований к личности и обществу на западные страны, то явится ещё больше несовпадений (фундаменталисты называют их преступлениями против божественного мироустройства). Кто из них прав – судить сложно. Напомню лишь слова Евангелия, что «мудрость мира сего безумие перед Богом». Скорее всего, спор антагонистов не прекратится до скончания времён. Если же говорить исторически, надо признать, что антирелигиозная государственность придумана одними только европейцами и ни у одного неевропейского народа никогда не существовала. Неправда, будто бы «религия – частное дело каждого». В действительности религия всегда была, есть и будет делом не только отдельного человека, но и каждого народа в его совокупности, причём первостепенным делом на пути его самосознания и самоопределения.  
    Иранская революция подтвердила дуализм цивилизаций, конкуренцию двух альтернативных проектов исторического процесса. А за претензией Запада представлять свой путь развития как единственно правильный просто скрывается агрессивное стремление к гегемонии, желание заменить «цветущую сложность» (Константин Леонтьев) народов и культур тоталитарной моделью современного глобализма. В этом уверен крупнейший французский философ-традиционалист Рене Генон. В книге «Восток и Запад» он горячо отстаивает необходимость решительного противодействия современному Западу со стороны оставшихся традиционных обществ.
    Наивно было бы представлять, что пуританизм и аскеза могут нравиться всем без исключения. Этому находится объяснение в самом Коране: «А человек взывает ко злу так же, как он взывает к добру, ведь человек тороплив» (17: 12). Как-то вечером в Тегеране мы остановили частную машину. Немолодой иранец оказался разговорчивым, к тому же немного знал английский. После короткого знакомства он заявил, что на его взгляд жизнь при шахе была много лучше, чем сейчас. И предъявил свои аргументы: бутылка водки стоила тогда один доллар, виски пять долларов, а женщины ходили без покрывал. Старый греховодник дал понять, что он и сегодня может помочь иностранцам, если у них есть потребность в выпивке или девочках. В общем, как у нас говорят, свинья грязь найдёт. Но в Иране её не разводят специально в каждом дворе, у каждой остановки, не навязывают по телевидению. Молодое поколение растёт нравственно и физически здоровым. За тридцать послереволюционных лет население страны выросло вдвое – с 35 до 73 миллионов человек! И сейчас более половины иранцев моложе 25 лет. Молодая страна, устремленная в будущее… 
    Разумеется, иранская молодёжь не отказывается вовсе от свойственных возрасту удовольствий и развлечений, «пасётся» в Интернете, смотрит западное телевидение, слушает рок-музыку, посещает закусочные, оформленные под американские «Макдоналдсы», где нет изысканной персидской кухни, зато лёгкая стильная музыка и непринуждённая обстановка. Вместе с тем на столе у каждого юноши и девушки с малых лет лежат Коран и книги великих поэтов Ирана. В Ширазе можно увидеть, как молодые люди стоят в очереди, чтобы совершить намаз над гробницей Хафиза и с благоговением прочесть несколько его газелей, памятных 
    каждому иранцу. 
     
    Западные наблюдатели, разнюхивающие, где Иран может прятать ядерное оружие, не догадываются, что гораздо более мощную бомбу, хоть и замедленного действия, представляет собою иранская школа. Проект «новой исламской цивилизации» уделяет ей первостепенное внимание. «Ключи к будущему держат в своих руках учителя», – говорил имам Хомейни. Хотя дисциплиной № 1 в школах всех ступеней считается богословие, никакие другие дисциплины, включая естественные и точные науки, не остаются в небрежении. Особенно примечательна забота о культурной преемственности. Молодёжь чтит и знает историю страны и имеющую мировое значение национальную литературу Школьники, например, в обязательном порядке заучивают наизусть десятки страниц из произведений поэтов классической эпохи (а это в основном ХII—ХIV века). Среди школьных дисциплин значатся сочинение стихов и публичное чтение (или пение) классиков.
     
    ЧТО ИРАНЦУ ФАЛАХ, ТО РУССКОМУ СПРАВЕДЛИВОСТЬ
     
    Ещё при М. Хатами, предыдущем президенте Ирана, был создан в Тегеране Международный центр диалога цивилизаций. Волей случая мы оказались одни из первых гостей Центра из России. И потому директор отдела общественных связей не пожалел времени, чтобы раскрыть тематику и задачи учреждения. А начал с главного –  с роли ислама в современном обществе. Ислам, по его словам, для правоверных является не только религией, но прежде всего образом жизни, регулятором всей повседневной деятельности. 
    Совместимы ли шариатские нормы хозяйствования с задачами постиндустриального развития, с модернизацией экономики? – задали мы вопрос. Вполне, прозвучал ответ, ведь ислам очень динамичен, он способен к реформированию без отказа от основ вероучения. Усилия иранских экономистов направлены на преодоление господствующих на Западе либеральных подходов к политической экономии. Они считают, что растущее демографическое преобладание Юга само по себе лишает Запад прерогатив на проведение дальнейшей глобализации на своих условиях. В 21 веке мир должен стать полицентричным, а для этого следует лишить Запад, прежде всего США, его главной силы, можно сказать, магического могущества — присвоенного некогда права определять собственными терминами все основные политические и экономические понятия, такие как религия, свобода, демократия, права человека, развитие и т.д., вкладывая в них выгодный для себя смысл. Но так называемые «общечеловеческие ценности» на деле оказываются лишь ценностями далёкой заокеанской державы и совсем не подходят большинству других сообществ и стран. Термины в исламской интерпретации дают принципиально иное понимание общественных процессов. Приведу лишь два экономических понятия: «закят», трактуемый как очищение полученных доходов через обязательную благотворительность, и «фалах» (благосостояние), заменяющий западный термин «развитие». Казалось бы, какая разница, как назвать? Но исламский «фалах» в отличие от западного «развития» выражает не столько объемные показатели производства и прибылей, сколько справедливое их распределение. Условия жизни людей и соблюдение равных прав для исламского общества важнее показателей экономического роста. «Фалах» на микроуровне означает, что каждый человек получает справедливую плату за свой труд, пользуется личной свободой, принимает участие в политической жизни, имеет условия для духовного и культурного роста. Для получения такого результата вовсе не обязательно, чтобы ВВП исламского общества был бы равен уровню современных промышленно развитых стран. Надо лишь разумно использовать данные Богом каждой стране материальные ресурсы и установить их справедливое распределение.
     
         Проиллюстрирую эту мысль собственной выкладкой. В Иране за один доллар можно залить в баки десять литров высококачественного бензина (у нас лишь один литр), при этом цена одинаковая по всей стране. Но там никто и не призывает поднимать цены на заправках до мирового уровня. Зачем, по какому праву? Ведь нефть своя, иранская, она принадлежит всему народу, а потому государство назначает «справедливую» цену, исходя из уровня жизни населения. Доходы же от продажи нефти и газа за рубеж используются на дотации гражданам на жилье, продукты питания, общественный транспорт, на общенациональные программы развития, а вовсе не на покупку чиновниками и нуворишами дворцов и поместий за границей. В результате авиабилет на рейс из Тегерана в Исфахан (500 км.) стоит около 20 долларов. Опять же: государственная компания «Иран эйр» на внутренних авиалиниях не гонится за прибылью, а обеспечивает доступность своих услуг для людей, в том числе и не богатых. Скажете – «да это тот же социализм». Нет, подчеркивали нам в Иране, это «велаяте-факих», исламское правление, предписанное священным Кораном. 
    Иран вступил с Западом в открытый спор о том, как людям жить дальше, какими путями выходить из общемирового кризиса. Однако неверно было бы представлять конфликт Юга и Запада как столкновение ислама и христианства. Западноевропейская цивилизация сама провозглашает себя «постхристианской», безбожной и по сути антихристианской. 
    Иван Ильин писал, что в каждом народе есть существенное, священное и есть несущественное, не священное, земное – политика, техника, хозяйство,  быт, военное дело, наконец. И чем больше иссякает священное, тем больше все остальное превращается в пустую оболочку. Американцы, публично сжигающие Коран, оскорбляют не только мусульман, но и верующих любой религии. Кстати, православным, как и вообще христианам, да и иудеям тоже, как «людям Книги» (то есть Библии), в Иране нет никакой нужды скрывать свою веру. В Тегеране несколько армянских церквей, есть русская, открыты синагоги. Не приветствуется так называемое язычество, то есть многобожие, но существуют и действуют святилища древнеиранского культа зороастрийцев. Одно из них нам довелось видеть вблизи Исфахана.
     
     *   *   *
     
        Ещё в Шереметьево бросилось в глаза, что пассажиры рейса «Москва-Тегеран» в большинстве своём явно не туристы, едущие за развлечениями – это было видно по деловой осанке, серьёзным и смышлёным лицам, скромной одежде, старомодной, то есть деликатной, манере поведения, неброским сумкам и портфелям. Инженеры, ученые, рабочие, похожие на вахтовиков Сургута и Уренгоя. Совсем не такие стояли в очереди на Париж и Барселону. В Иран едут не тратить деньги, а зарабатывать. На строительстве АЭС, модернизации металлургического комбината в Исфахане, на прокладке нефте- и газопроводов, разведке новых запасов. «Браткам» и прожигателям жизни в Иране явно нечего делать. И не слышно там ни о какой мафии – ни о русской, ни об иранской. По ночному Тегерану ходишь без всякого страха… 
         Обратный рейс большей частью состоял из тех же «прорабов». «Как работается? – спросил я одного из них, просто так, от радости увидеть соотечественника. «Все как надо, по плану, – ответил он, улыбаясь. – А ведь когда первый раз попал сюда, поначалу чувствовал себя неуютно. Всюду портреты грозного аятоллы, языка не знаю… Покупаю на рынке хурму, а продавец не берёт с меня денег, говорит – бесплатно! Опасаюсь, вдруг какой-нибудь местный «лохотрон». Посторонние люди подходят на улице знакомиться, потом зовут в гости. Первое, что приходит на ум: узнали, что иностранец, хотят завести за угол в тёмное место. А уже через пару дней сам смеялся над своей подозрительностью. Оказывается, на рынке с иностранцев действительно не берут денег за мелкие покупки. А в гости приглашают, чтобы попотчевать приезжего, поговорить с ним, узнать о жизни в России. У них же не как в Турции, приезжих немного. К нашей стране простые люди здесь относятся с какой-то неподдельной любовью. Теперь-то я точно знаю: самые гостеприимные люди на свете – это иранцы».
    Ту-154 иранской авиакомпании плавно взмыл вверх — и открылась вся панорама расчерченного на четырехугольники Тегерана. Потом город скрылся под шапкой сероватого смога, но торжественно заблистала белизной правильная пирамида Дамавенда. Самолет стремительно уносился на север, но еще не менее получаса была видна позади царь-гора Ирана. А под крылом уже шли могучие теснины Кавказа. Когда же и они кончились, открылись беспредельные дали Великой Русской равнины. И десять веков назад народы двух стран знали пути из Руси в Персию, нашим дипотношениям уже больше четырехсот лет. Сама природа постановила нам дополнять друг друга.        
     
    Геннадий Литвинцев, журналист, литератор.

    Опубликовано в литературном журнале «Подъем» (2011, №3), журнале «Русское поле» (2011, №11), «Современный Иран» (2012, №7), журнал Иранского культурного центра «Караван» (март 2012), православном молодежном журнале «Наследник», в книге публицистики «Неровное дыхание»

     
     
    Подписи к снимкам:
    Улыбка матери
    Дом-музей имама Хомейни в Джамаране
    Иранские военные на молитве в мечети
    В тегеранской школе
    Фото Виталия Жихарева