Группа стратегического видения "Россия - Исламский мир"

Group of Strategic Vision "Russia - Islamic World"

Ислам в России

Беседа Степана Ломаева с Азатом Бердиным

Часть 1

Сегодня в нашем обществе поднимается интерес к российскому исламу. Неоспорим тот факт, что общественное мнение России связывает с исламом ряд социальных угроз. С одной стороны, люди видят в СМИ революции и войны на Ближнем Востоке, в которых участвуют исламисты. Людям показывают бородатых террористов, которые называют себя воинами за веру.

С другой стороны, известно, что в современной России тоже существует ряд запрещенных законом террористических организаций, которые называют себя исламистскими. Эти организации совершают попытки террористических актов под флагом религиозной войны, например, на Северном Кавказе. При этом наше общество мало что знает об исламе в России, о том, как устроена мусульманская община, как осуществляются взаимодействия мусульманской общины с государством и с обществом. Сочетание незнания и страха, навеянного сообщениями СМИ, создает благодатную почву для мифотворчества. Некоторые из мифов, родившихся в такой информационной среде, могут уже сами по себе нести угрозу мирному сожительству народов России.

Для того чтобы осветить реальное положение дел, газета «Точка Ру» начинает публиковать цикл бесед с руководителем научного проекта «Этноконфессиональные отношения в Республике Башкортостан: основные проблемы, тенденции и противоречия», специалистом по этнополитической конфликтности, кандидатом философских наук Азатом Тагировичем Бердином.

СЛ: Азат Тагирович, является ли ислам сегодня частью самоидентификации для ряда народов России?

АБ: Да, является. При этом вовсе не обязательно каждый представитель этих народов является искренне верующим мусульманином и совершает намаз. Именно по этой причине возникло понятие «этнический мусульманин».

Такая ситуация особенно характерна для Башкортостана и Татарстана. Это в высокой степени урбанизированные регионы. В течение 70 лет Советской власти здесь был большой перерыв в развитии ислама как религии. Возрождаться ислам стал уже со времени так называемого «парада суверенитетов».

Когда в конце 80х - начале 90х шел процесс политизации этничности народов России, то политизировались и признаки этничности. Для татар, башкир и части народов Северного Кавказа важным признаком был ислам.

Автоматически считалось, если ты башкир или татарин, то, значит, ты мусульманин. Такое часто происходит и сейчас – бывает, люди об исламе не знают ничего, но если спросить: «Ты мусульманин?», – отвечают: «Да».

СЛ: Ситуация в каком-то плане схожа с русскими и православием?

АБ: Да. Точно так же есть разница между воцерковленным христианином и человеком, который просто считает себя православным, при этом о православии может не знать ничего, и делать себе, например, татуировки с совершенно дикими «рунами русичей».

Именно поэтому у нас такой удивительный разнобой в статистике мусульман в России. Примером тому является заявление на уровне президента России о 20 млн. российских мусульман. Ясно, что в эту цифру суммируется общая численность всех исторически мусульманских народов: башкир, вайнахов, татар, ногайцев, горцев Дагестана, Адыгеи, Кабардино-Балкарии, Карачаево-Черкессии и т.д., хотя и тогда столько полностью не набрать. Конечно, с научной точки зрения это неверно. Хотя в культурно-историческом, цивилизационном плане смысл в таком подходе можно и найти – именно по аналогии с именованием русских православным народом.

СЛ: Когда народы, исповедующие ислам, были включены в состав России?
С какого времени можно говорить, что ислам стал часть культуры России?

АБ: Народы, исповедующие ислам, были в составе России практически с самого начала её существования как державного государства. Причем зарождающееся государство было вынуждено выстраивать свои отношения с исламом на самом высоком уровне. Уже в конце XV века в составе Великого Княжества Московского было Касимовское Ханство, которое сначала было привилегированной частью этого государственного образования, а потом уже вассальной, но обладающей достаточно большими правовыми привилегиями.

Далее в отношениях Московского православного государства с исламом были апробированы самые разные модели взаимодействия. Так, сначала Иван Грозный даже предлагал Казанскому Ханству, своему крупнейшему геополитическому сопернику в этом регионе, унию — и тот факт, что это было исламскоегосударство, унии нисколько не мешало. Впрочем, эта история закончилась другой моделью: взятием Казани, моделью покорения.

Одновременно в том же XVI веке при Иване Грозном присоединение исламских народов шло и по другой линии. В частности, тогда произошло добровольное присоединение Башкирии, точнее началось, потому что в действительности оно проходило не единовременно, а растянулось более чем на полвека. Каждый клан башкир отдельно принимал добровольное подданство: этносоциальное устройство башкир было таково, что государь не легитимен в их глазах, пока каждый клан в лице своего главы не принесет присягу (шерть), подтвердив тем самым и право общины на свои вотчины (земельные угодья), примерно как рыцари в Англии или кланы хайлендеров в Шотландии. Разница с феодалами была в том, что это вотчинное право было общинным, землевладельцем считалась башкирская община конкретного рода в целом. В случае с Башкирией никакого завоевания не было, и предпринять его в то время Москва физически вряд ли могла. В числе условий добровольного вхождения башкир в состав России было обязательное уважение их религии, которое было признано сразу. Войны вспыхнули уже много позже, в XVII-XVIII вв., и это отдельная история. Замечу лишь, что именно добровольным характером, а значит, в их понимании, обусловленностью и обратимостью своего присоединения, в отличие от народов, «завоеванных саблею», башкиры обосновывали свои права и свободы, земли и автономию, которые защищали. Повстанцы так и заявляли, что «великому государю в подданство пришли со своими волями, оставя своих ханов, и великие государи нас содержали по нашей воле, а не под саблею... А ежели по-прежнему содержаны не будем, то хотя пропасть, хотя смерть принять готовы и в другие места иттить нам некуда».

СЛ: Какова была модель включения в состав России мусульманских народов Северного Кавказа?

АБ: С Кавказом история совершенно другая. Горцев Северного Кавказа присоединяли в основном после добровольного присоединения Грузии: невозможно править Грузией, не контролируя земли горцев. Сами же они в состав России, кроме некоторых княжеств черкесов, не хотели.

Война, которая развернулась по этому поводу в XIX веке, приняла и теологический характер. На ее пике появился Имамат Шамиля, теократическое государство, острие борьбы которого было направлено не только против внешнего противника (русской армии), но и за революционное изменение собственной социальной системы. Была осуществлена попытка уничтожения всей феодальной системы ханов, султанов, беков и смена её теократически-суфийской вертикалью во главе с имамом – последним и самым успешным из которых стал Шамиль. Имамат был завоеван Российской империей в ходе Кавказской войны.

Таким образом, Российское государство использовало самые разные модели включения народов, исповедующих ислам. Но объясняются наиболее удачные из них не добротой русских царей, а силой вещей, объективными законами общественного развития.

СЛ: Насколько данный опыт был уникален? Бывали ли в истории подобные ситуации, когда империя включала в себя народы, духовный центр которых находится за пределами этой империи?

АБ: С этой проблемам сталкивались практически все крупные государства. Другое дело как они на это реагировали, каков был опыт этих государств. Например, Речь Посполитая, претендовавшая на то место в геополитике, которая потом заняла наша страна, была крупнейшей державой Восточной Европы. У неё опыт оказался неудачный, она развалилась, потому что не смогла она в себе удержать так называемых «диссидентов». Диссидентами тогда назывались все жители государства не католического вероисповедания: протестанты и православные, которых было чуть ли не больше, чем самих католиков в Речи Посполитой, но при этом аналогичных прав они не имели.

Опыт Османской империи уже несколько сложнее. Там были анклавы с православным населением, которое обладали различными правами. Как правило, православное население сильно угнеталось там, где завоевание было достаточно жестким, как на Балканах.

Однако иногда православные христиане пользовались достаточными льготами, как, например, греки-фанариоты, сгруппированные в квартале Фанар в Стамбуле. Дело в том, что ислам запрещает банкинг и ростовщичество. Этим делом пришлось заниматься православным грекам и армянам. То есть они занимали в Османской империи примерно ту же самую нишу, что евреи в Российской империи. Отношение к ним, как и проблемы у этих диаспор, были соответствующие. Когда во время кризиса Блистательной Порты появилось такое явление как национализм младотурок, это обернулось очень кровавыми событиями.

Опыт России в этом плане уникален именно в своей положительности. Несмотря на все эксцессы, в том числе кровавые, пожалуй, нет больше ни одной страны, которая сумела бы в себе сочетать на таком достаточно длинном промежутке времени мирное сосуществование больших групп христиан и мусульман, омраченное разве что Кавказской войной. Если же брать Урало-Поволжье, то в XIX – начале XX века религиозные проблемы здесь уже не стояли в числе жизненно важных.

Аналогичным опытом обладала, пожалуй, только Орда. Она была очень веротерпима. В России действительно существует такая евразийская особенность, как способность уживаться рядом, жить в симфонии народов.

СЛ: Сегодня с понятием евразийство часто связывают какие-то мистические сущности. В чем вы видите причины евразийской особенности России?

АБ: Евразийская особенность России объясняется не какими-то мистическими качествами русских государей или самих народов, а силой вещей. Дело в том, что Россия и не могла образоваться как колониальные империи Запада, где существовала очень большая и культурная и военная разница между колонией и метрополией. В России метрополия и колония даже не воспринимаются как понятия. Их границы смешаны, трудноразделимы.

Страна развивалась как единое целое. Во-первых, народы России и Урало-Поволжья были культурно связаны между собой, они не могли представлять своих соседей в качестве нелюдей, поскольку вся практика это опровергала. Во-вторых, они были достаточно сильны, чтобы не позволять обращаться с собой, таким образом, как это делал Запад, например, с народами Африки или Индии.

Индусы или индейцы не могли угрожать Йорку или Лондону, а башкиры вполне могли парализовать весь промышленный район уральских заводов и угрожать осадой Казани, Уфе, Самаре. Не только могли, но и делали. Крымский хан Девлет-Гирей мог сжечь Москву, а Типу Саиб сжечь Лондон не мог. Отсюда и соответствующее отношение.

К соседствующим народам по необходимости относились по-человечески, а потом это перешло в исторический навык, когда более сильная сторона понимала относительность своей силы и нередко принимала в расчет интересы малых народов, а тем более такой значимый фактор как вероисповедание. Более того, в XIX веке муфтият играл роль легальной «духовной скрепы» для Урало-Поволжья, ислам стал залогом верности региона Российской Империи.

СЛ: Как развивались отношения ислама и Российской Империи на рубеже XIX-XX столетия?

Религиозные противоречия в России обострялись во время общих кризисов. Когда в конце XIX – начале XX веков нарастал кризис догоняющей модернизации, стали появляться буржуазно-националистические тенденции. Включая попытки создать идеологию буржуазной нации, в том числе и для русских, и для народов России, исповедующих ислам.

Известен эпизод, когда мусульманским депутатам Госдумы заявили: «Если вам не нравится, можете ехать в Турцию». Они ответили: «Да, если нам не понравится, то у нас не останется выхода, кроме как уехать в Турцию».

Однако так сказали депутаты, интеллигенция. Народ отреагировал крайне просто. Башкиры, например, показали, что нам уезжать некуда, мы уходить можем только вместе со своей землей. Позже, во время гражданской войны так и произошло: империя распалась. И собралась только на совершенно иных условиях, как Союз народов.

СЛ: Можно ли говорить о том, что народы, исповедующие ислам, заняли определенную позицию по отношению к кризису Российской Империи?

АБ: Исламские народы во время всех трех русских революций оказались настолько же дифференцированы, как и все остальные народы империи.

С одной стороны, было весьма широкое течение исламского либерализма, тяготевшего к кадетам. Это движение мусульманской интеллигенции было подробно разобрано историком Ларисой Асхатовной Ямаевой.

Однако в то же время появились и представители более радикально настроенной интеллигенции, которые тяготели уже к социалистическим идеалам, башкирский национализм того же Ахмет-Заки Валиди, например, говорил именно на языке социализма, близком мировоззрению эсеров.

Политически мусульмане не представляли единого целого, однако практически во всех политических направлениях оставалось осознание свое религиозной общности.

СЛ: Вы упоминали проекты буржуазных наций для мусульманских народов. Какие это были проекты?

АБ: В то время в Урало-Поволжье на мусульманской основе начал формироваться проект татарской буржуазной нации, которая была нацелена на объединение всех мусульман России в единую экстерриториальную нацию вокруг Казани. Принцип предлагался простой: если ты тюрок и если ты мусульманин, значит ты татарин. Этот проект оказался утопическим в целом, но частично он выполнен: сегодня мы видим, что проект татарской нации успешно существует, хоть и не в таких широких рамках. Он действительно включил в себя группу ранее не идентифицировавших себя как татары народностей, в частности мишарей, нагайбаков, касимовцев, кряшен и отчасти сословия тептярей (субэтнос арендаторов башкирских земель).

Проект татарской нации застопорился, прежде всего, на башкирах. Башкиры в большинстве в него просто не пошли, хотя они точно такие же мусульмане-ханафиты. Во-первых, у башкир веками уже существовала достаточно жесткая собственная этническая идентичность, а во-вторых, была совершенно иная этносоциальная основа и вырабатывался свой национальный проект на этой основе.

Для башкир, столетиями живших по общинному вотчинному праву, главным вопросом был земельный. Их лозунг был – верните нам наши вотчинные земли, пусть даже не в средневековых, а в новых терминах: национализация, социализация и т.п. Ислам башкиры воспринимали, прежде всего, как религию защиты своего традиционного общества. Именно поэтому они оказались столь активны в гражданской войне.

Татарская интеллигенция была традиционно многочисленней башкирской и успешнее зеркально копировала российскую. Многие татарские книжники примыкали к кадетам, к либералам и даже к социалистам типа Мирсаида Султангалиева. Они ограничились теоретическими спорами о требованиях в Думе и Учредительном Собрании, диаспорной культурно-национальной автономии либо штате Идель-Урал, о выходе из России – идеями, которые в итоге повисли в воздухе. Проект казанско-татарской автономии, Забулачная республика, просуществовав месяц, был ликвидирован как факт в течение суток с потерями в одного раненого красноармейца.

С долгой и кровавой эпопеей обретения автономии Башкирии это, конечно, сравнивать сложно. Башкирская интеллигенция во главе с Ахмет-Заки Валидовым создала Башкирский корпус, то есть реальные башкирские полки, высоко оцененные как воинская сила всеми сторонами гражданской войны, с помощью которых начала свой политический торг со всеми акторами, которые участвовали в гражданской войне. В этих полках вместо комиссаров были муллы.

Тот же Валидов, хотя и был типичное дитя Модерна и Просвещения, позволяя себе весьма вольнодумные высказывания, никогда не отказывался от ислама. В этом плане интересно его сходство и различие с типичным русским интеллигентом того же времени: эпатажное вольнодумие уживалось в нем, однако, с чувством культурного и религиозного единения со своим народом, не было никаких «трагедий отщепенства». Чего стоят его разговоры и переписка с Зигмундом Фрейдом, где он в определенный момент не выдержал и уже чисто как мусульманин начал наивно читать Фрейду мораль: что ж, мол, вы творите в ваших брошюрах, «описываете девушек, наших сестриц, в обнаженном виде, ставите интересную науку на одну доску с известного рода литературой».

СЛ: Как складывались отношения народов Урало-Поволжья с большевиками?

Как я уже говорил, традиционное общество народов Урало-Поволжья тогда было связано с исламом достаточно жестко. Во время революции это привело сначала к отторжению от большевиков, во главе которых стояли ярые атеисты. Их воспринимали как безбожников и носителей хаоса. Именно этим обосновывались первые заявления (фарманы) правительства Валидова: так как в России воцарился хаос, то мы, башкиры, берем свою судьбу в свои руки. «Мы не меньшевики и не большевики, мы – башкиры!»

Только когда выяснилось, что проект большевиков во многом имеет общинный характер, как выразились бы сейчас, характер защиты традиционного общества на современной основе, пошло сближение. К тому же Советская власть понимала, в отличие от Белого движения, насколько важна для Башкирии была политическая автономия (которая включала в себя, по мысли автономистов, и свободу вероисповедания и создание отдельного от «татарского» общероссийского, Башкирского Духовного управления мусульман. (Муфтият, духовное управление мусульман – традиционная с 1789 г. форма посредничества между уммой (общиной мусульман) и государством). Народ действительно выбирал Советы (хоть зачастую и «без коммунистов»), только они назывались по-разному в разных регионах, например, в Башкирии: Курултаи (Съезд) и Шуро (Советы). Не сразу, но народ понял красных лучше, чем белых.

Часть 2

С.Л. В прошлой беседе мы начали обсуждать то, как народы, исповедующие ислам, встретили революцию в России. Как складывались отношения между исламом и Cоветской властью? Имел ли место институциональный конфликт, подобный конфликту между советской властью и православием?

А.Б. По сравнению с православием ситуация с исламом складывалась несколько иначе. С одной стороны, попытки представить ислам по аналогии с православием методологически неправильны. Эта очень распространенная в России ошибка. У ислама нет церкви, как у православия. Здесь совершенно иная система подчинения. Мусульмане не подчиняются муфтию так, как православные христиане патриарху.

Муфтият вообще не является в точном смысле этого слова религиозным органом. Муфтий не может предписывать всем мусульманам, что им делать, однако он отвечает за них организационно и является посредником между государством и исламом. Например, один муфтий может издать фетву, что нужно подниматься на джихад. Другой муфтий, если он не менее авторитетный в вопросах веры и шариата, может издать другую фетву, обратную первой. Мусульмане уже сами будут выбирать, что им делать. То есть мнение муфтия носит скорее рекомендательный характер, чем обязательный для исполнения. Нет института рукоположения, а поэтому ликвидация священнослужителя не приводит к ликвидации прихода (точнее - общины) – на его место просто становится любой наиболее исламски образованный в общине человек.

С другой стороны, ситуация складывалась иначе еще и потому, что православная церковь, как господствующая при старом режиме, активно проявила себя как противник «Красного» проекта, отчего и произошла такая трагедия разрыва с религией, последствия которой наше общество ощущает до сих пор. Ислам же не был господствующей религией, не ассоциировался полностью с режимами Российской Империи и Февраля, а, следовательно, и с их проблемами. Более того, мусульмане вполне могли встать в ряды противников «проклятого прошлого», у них были свои основания предъявить претензии Российскому государству, которые вполне принимались революционерами.

В итоге между исламом и революционными движениями в этом плане не возникало непримиримого институционального конфликта. Более того, в ходе гражданской войны были неоднократно предприняты теоретические и практические попытки совмещать ислам и новые революционные проекты.

Так, например, известный татарский общественный деятель Мирсаид Султангалиев говорил об «исламском марксизме, то есть совмещении большевизма и ислама. Делал он это на том основании, что и то и другое, говоря современным нам языком, апеллирует к общинным ценностям традиционного общества.

Осетин Сосланбек Тавасиев, будущий создатель знаменитого памятника Салавату Юлаеву в Уфе, который ныне изображен на гербе Республики Башкортостан, во время гражданской войны воевал на Кавказе в отряде «Красный шариат».

В башкирских частях Красной Армии место комиссаров занимали муллы, которые позже при необходимости переназначались в комиссары.

Все руководители Башкирской республики, включая основателя автономной Башкирской социалистической республики Ахмед-Заки Валидова, и не думали отказываться от исламской идентичности, признавали себя ревностными мусульманами. При этом Башкирская республика вошла в состав РСФСР как вполне советская ее часть. Т.е. хотя конфликты между мусульманством и Советской властью были, но они не носили изначально столь непримиримого характера, как в случае с православной церковью.

С.Л. Почему проекты совмещения ислама и советского жизнеустройства не нашли своего прямого воплощения в жизни?

А.Б. В ходе гражданской войны революция приобрела такую форму, при которой возможно было только тотальное господство одной идеологии. Естественно, эта сила должна была тотально вытеснять все другие по всей стране. Это сказалось и на взаимоотношениях с исламом. Естественно, не сразу, процесс был сложный.

С.Л. Предпринимались ли аналогичные попытки совместить ислам с белым движением?

А.Б. Религиозный фактор сыграл немалую роль в гражданской войне. Как я уже говорил, при первом столкновении с большевиками мусульмане Урало-Поволжья воспринимали их как безбожников и носителей хаоса. По этой причине в начале гражданской войны почти все башкирские войска были белыми, кроме полка Худайбердина, который был красным.

Однако позже стало ясно, что Колчак под лозунгом неделимой России отказывает башкирам в автономии, которая давно была ими провозглашена и осуществлялась, опираясь на собственный Башкирский воинский корпус, который Колчак попытался раскассировать между прочими частями белых. Он был против идеи национально-территориальных автономий и считал, что любые разговоры о ней возможны только после Учредительного Собрания. Именно это во многом и погубило белых. В стране шла гражданская война, уже на тот момент люди хотели знать, какие будут гарантии национальных и конфессиональных прав, не дожидаясь никаких призрачных собраний.

Это привело к разрыву башкир с Колчаком. В итоге Валидов с большей частью личного состава Башкорпуса перешел на сторону Красной Армии. Он, типичный интеллигент, мусульманин по вероисповеданию, но человек светский, придерживался прагматичных позиций и считал возможным сотрудничество с Советской властью, если она признает автономию и в Башкирии не будет прямых гонений на религию. В автономной Башкирии их действительно не было, на её территорию даже продотряды Красной армии не допускались.

Массовое и жестокое вооруженное столкновение мусульман с Советской властью произошло в рамках не Белой, а Черной Армии – ополчения эсеро-крестьянского восстания «Черный орел», так называемой «вилочной войны» 1920 г., названной так по основному оружию повстанцев – вилам и топорам. Хотя в их рядах были крестьяне всех национальностей – и русские, и немецкие колонисты, и латыши, ударной силой восстания стали мусульмане тех частей Башкирии, которые еще находились под властью Уфимского губревкомиссара Бориса Эльцина, вне юрисдикции автономии, ограниченной тогда так называемой Малой Башкирией.

Лозунги повстанцев были направлены против продотрядов, за «Советы без безбожных коммунистов» и за присоединение к Башкирской АССР, мусульманской в их представлении. Один из духовных лидеров восстания, ишан Бадретдин, объявил «безбожникам-коммунистам» джихад. Но регулярные части Башкирского войска, на которых надеялись повстанцы, на помощь не пришли – Москва подтвердила признание автономии, а Валидов – лояльность Башкортостана РСФСР, башкирские полки и бригады продолжали сражаться на фронтах с «белыми» и поляками в составе РККА.

Конфликт на территории самой автономии разразился чуть позже, носил уже политический характер и вылился уже в настоящую войну, но опять же вне Белого проекта: башкирские повстанцы во главе с Унасовым и Мурзабулатовым, воюя с карательными частями ЧК и РККА, даже называли себя Башкирской Красной Армией. Примирение было достигнуто при содействии направленного с польского фронта комбрига Башкирской кавалерийской бригады РККА Мусы Муртазина.

В целом, разрыв Башкирского корпуса с Колчаком в 1919 г. на условиях признания автономии Башкортостана обозначили бесповоротный разрыв с Белым проектом, и все описанные столкновения, как видим, не означали возвращения к нему. Однако Башкорпус перешел на сторону красных не в полном составе. Некоторые части под влиянием шейхов Курбангалиевых всё же осталось на стороне белых, например, пехотный полк Галимьяна Тагана и кавалерийский - упомянутого Мусы Муртазина, который позже опять с боем вернулся к красным и стал прославленым комбригом РККА.

Курбангалиевы, оставшиеся с белыми до конца, считались лидерами в своем Аргаяшском кантоне Башкирии (нынешняя Челябинская область), там они пользовались безраздельным авторитетом, который был, прежде всего, религиозным. Курбангалиевы были ярыми врагами Советской власти, и основой их антибольшевизма было именно неприятие большевиками религии.

Самый известный из них – Мухаммед-Габдельхай Курбангалиев - впоследствии отступал с войсками Колчака. Он был союзником знаменитого атамана Семенова и «Черного барона» Унгерна. С ними связано много интересных историй, в том числе история о пропавшем «золотом эшелоне». Позже Мухаммед-Габдельхай был объявлен Великим имамом Дальнего востока. Он эмигрировал в Манчжурию, оттуда в Японию, где стал главой мусульманской общины, основал мечеть и печатные органы дальневосточной уммы, писал аналитику на геополитические темы и трактаты по проблемам урало-алтайской семьи народов.

С.Л. Как сложилась дальнейшая судьба Мухаммед-Габдельхая Курбангалиева?

А.Б. За ним долго, но безуспешно охотилась советская разведка. В 1945 году, после победы над Германией, Советская армия разгромила японскую Квантунскую армию. Там же в Манчьжурии был захвачен и Курбангалиев.

Он провел 10 лет в лагерях, отсидел «от звонка до звонка», вышел и вернулся к себе домой в Челябинскую область, где прожил до 1972 года мирным муллой, и никто не знал, кто он в действительности такой.

На примере одной этой судьбы можно рассказать о многих перипетиях гражданской войны. Среди прочего, например, Курбангалиев был одним из главных лиц, противодействующих татарскому националистическому проекту «Идель-Урал».

Его основатель Гаяз Исхаки приезжал в Японию, чтобы агитировать оказавшихся в Японии татар и башкир. Курбангалиев сначала предупредил его, что это не его территория, а потом заявился на лекцию Исхакова со своими сторонниками, учинив форменное побоище. Наконец, японцы попросили Мухаммед-Габдельхая покинуть страну.

С.Л. То есть противостояние татарского и башкирского национального проектов продолжалось и после гражданской войны?

А.Б. Дело в том, что башкирский и татарский националистические проекты противоречат друг другу. Татарский националистический проект немыслим без поглощения башкир либо большей их части, без аннигиляции Башкортостана ему никогда не стать серьезной, политически значимой величиной. У них борьба за одну и ту же паству, и примирение между ними в действительности невозможно. Это тем более любопытно, что сами по себе этносы башкирский и татарский не просто единоверцы – это действительно народы-братья, примерно как русские и украинцы.

Вплоть до роспуска Башкирского Войска башкиры занимали совсем иное, чем татары, положение и в империи, до Кавказских войн они были главными защитниками уммы в России, своеобразной Спартой, у которой, соответственно, ресурсов для мирной бюрократической и интеллектуальной статусно-ролевой борьбы было меньше, чем у мирно развивавшихся татар.

Более того, после осуществления проекта «татарской нации» начала XX века, когда почти все небольшие разрозненные группы тюрок России собрались в этом проекте татарской нации, в Урало-Поволжье они стали значительно превосходить башкир численно.

Это означало и численно большую интеллигенцию, бюрократию, номенклатуру. По этой причине башкирская интеллигенция всегда находилась в конкуренции с татарской, претендующей на одни и те же ниши, в том числе в БАССР.

Отстаивая идентичность своего народа, все башкирские деятели твердо настаивали на максимально возможном отделении от татарского проекта, при том, что сами народы, я повторяю, считают друг друга братскими, похожими, но разными. Именно осуществленный башкирами проект автономной республики пресек в зародыше татаристскую модель “штата Идель-Урал”, оставшуюся в мечтах кучки националистически настроенных казанских интеллигентов, за что татаристы (татарские националисты) до сих пор ритуально ненавидят Ахмет-Заки Валиди.

С.Л. Поэтому башкиры настаивали на существовании и отдельного муфтията?

А.Б. Да. Причем на этом настаивали и красные, и белые башкиры. Курбангалиев отстаивал идею башкирского муфтията перед белыми, Валидов – перед Советской властью.

Позже, при Сталине, Заки Валидов был объявлен принципиальным врагом Советской власти, и это, в общем-то, имело под собой некоторые основания, так как Валидов был ярко выраженным башкирским националистом, и его идеология могла привести к конкуренции с Советской властью за умы башкир.

Башкирский муфтият же в период «сталинской реакции» ассоциировался с эпохой Валидова. Таким образом, неудивительно, что самостоятельный муфтият в Башкирии в 1936 г. был упразднен, и контроль над уммой был сосредоточен в Духовном управлении мусульман Европейской части СССР и Сибири (ДУМЕС) с центром в столице Башкирии, Уфе. Этот период сопровождался репрессиями.

Однако отдельный башкирский муфтият достаточно долго существовал и, забегая вперед, скажу, что был восстановлен в 1992 г. Определенные гонения на ислам в СССР были, но они прекратились примерно тогда же, когда и гонения на православную церковь.

С.Л. То есть ближе к военному времени?

А.Б. Да, ближе к военному времени, когда в генеральной линии партии победил патриотический, общегражданский курс. Другими словами, национальный вариант Советского проекта победил интернациональный троцкистский, точнее, интернационал-экстремистский. Стало ясно, что нужно все-таки искать какие-то традиционные основы и скрепы общества. Начался постепенный, очень медленный, сложный дрейф в сторону терпимости к религии.

По большому счету теперь Советскому проекту стало уже не обязательно конкурировать с религией. Удался эксперимент формирования квази-религиозного советского сознания. Наши предки с не меньшим религиозным пылом строили уже Советскую власть, воевали за Советскую власть.

Религия же оказалась на обочине развития общества, но все-таки оставалась еще достаточно значимой, чтобы с ней считались. В военное время союз религии и Советской власти, как известно, произошел — не только с православной церковью, но и с мусульманской уммой.

Существует известное, хотя и не имеющее документальных подтверждений, предание, что подобно тому, как вокруг Москвы обносили иконы, вокруг Москвы облетал вместе со Сталиным сын знаменитого башкирского суфия Зайнуллы Расулева, тогдашний муфтий ЦДУМ Габдрахман Расулев. То есть это была такая суфийская практика по защите столицы. Тот же Г.З.Расулев передал государству 50 тысяч рублей на танковую колонну, на что в газете «Известия» благодарственной телеграммой отозвался И.В. Сталин.

Сталин лично разрешил строительство двух новых мечетей, в Миассе и в Башкирии. Мусульмане, как и христиане, во всех храмах призывали к победе советского оружия, был объявлен джихад фашистской Германии. Естественно, башкиры и татары воевали, воевали очень хорошо, как все советские мусульмане и все советские люди.

С.Л. Делались ли попытки со стороны нацистского руководства создать войсковые подразделения из пленённых советских граждан татарской и башкирской национальности?

А.Б. Был такой коллаборационистский легион, «Идель-Урал», подразделение Вермахта, состоявший из представителей народов Поволжья и Приуралья. Специалист по этнопсихологии Герхард фон Менде, человек из ведомства Розенберга, провел там очень интересную экспертизу.

Изучая психологию личного состава, а также их лояльность к Рейху, он пришел к интересным - и однозначным, выводам. В его закрытом докладе, предназначенном для нацистского руководства, было сказано, что по своему менталитету личный состав Идель-Урала – это глубоко советские люди.

Менде говорил, что это поразительное дело: они могут ругать советскую власть, они недовольны ею, но в целом почти все они убеждены в победе Советского Союза. И, заметьте, это был 1943-й год – пик побед гитлеровской коалиции, а они все равно были уверены, что Советский Союз победит.

Они говорили о том, что больше всего претензий к большевикам по религиозной линии, обижались на Советскую власть, что она притесняет ислам. Если бы не это, то, возможно, даже у них недовольства бы не было. Это при том, что уровень жизни был в те годы весьма и весьма невысок по потребительским критериям, а значит, Советская власть сумела предложить народу то, что ценилось им очень высоко, выше благ личного потребления. За считанные годы была создана очень мощная советская идентичность.

С.Л. Участвовал ли легион Идель-Урал в боевых столкновениях?

А.Б. Применение «Идель-Урала» оказалось совершенно нецелесообразным на практике. Реального участия в боях они не принимали. Нацисты направили их против партизан. В результате первые же подразделения перешли на сторону партизан, а вот там они стали воевать отлично.

Кстати, в одном из батальонов Идель-Урала оказался зять уже упомянутого мной Мухаммед-Габдельхая Курбангалиева Вахит Ямалетдинов. Сначала он воевал в рядах Советской Армии. Попал в плен. В лагере для военнопленных был завербован в «Идель-Урал». Как только появилась возможность, он со своими товарищами вырезал подвернувшихся солдат немецкого гарнизона и ушел к белорусским партизанам, с которыми оставался до самого конца войны. Среди них был прославлен как лихой пулеметчик по прозвищу «Ванька-башкир» и неоднократно награжден, после войны был всегда радушно принимаем лично партийным главой Белоруссии Петром Машеровым. Я хорошо знаю его сына, муллу Равиля Ямалетдинова, который мне и показывал наградные листы своего отца.

На примере судьбы этого человека можно рассмотреть, как в историческом развитии сочеталось исламское самосознание с национальной идентичностью и советской действительностью. Да, вначале было немало противоречий, но их становилось все меньше и меньше. К концу войны самые конфронтационные из них практически ушли. По крайней мере, в Башкирии.

Часть 3

СЛ: В прошлых беседах мы обсуждали положение исламского сообщества в Российской Империи и Советском Союзе. Сегодня мы поговорим о событиях в современной России. Начнем с 90-х годов, что происходило с исламом в России в это время?

АБ: В 90-е годы начался всплеск политизированной этничности – все стали искать свои корни. В действительности мало кто нашел реальные корни – почти везде получился новодел. Зачастую этнонационалистические движения походили больше на клубы толкиенистов, инглингов и прочих эльфов. Рецедивом этого уродливого явления, которым переболело башкирское общество еще в 90-х, можно считать затеянные в 2014 году мюршидом (местным главой) неосуфийской группы хакканитов Салаватом Кильдиным зиярат (паломничество) делегации во главе с киприотским шейхом Мехметом Адилем Хаккани к придуманной самим Кильдиным «могиле Урала-батыра».

Стоит отметить, что такие вещи только сейчас выглядят дико, а в 90-е эта архаика была своего рода защитной реакцией на произошедшую катастрофу, и следовательно, она имела не только деструктивные элементы, но и конструктивные. Развал Союза и поведение новых федеральных властей вызывало у народа культурный шок. Эта власть воспринимались населением как чужая, если не сказать больше – оккупационная, и в то же время - безальтернативная. Создание таких защитных этнонациональных культурных барьеров, а с ними и государственных, прикрывало население автономных национальных республик от беспредела со стороны Москвы, со стороны людей, захвативших власть в стране в начале 90-х годов.

СЛ: Массовый интерес к исламу был чем-то вроде популярного и сейчас поиска языческих корней, или это было что-то принципиально иное?

АБ: Я считаю, что здесь существует принципиальная разница. Языческие культы народов России в 90-е годы являлись либо этнографическим реликтом, либо полным новоделом. Языческий мир ушел в прошлое уже очень давно. Мы не можем в полной мере представить себе языческого мировоззрения, а также заложенных в системах того времени собственных «защит от дурака».

С исламом дело обстояло иначе. Возвращение к нему было возвращением к одной из мировых религий, активно растущей и, более того, очень политизированной. Ислам является одним из ведущих факторов современных геополитических процессов и конфликтов, как в России, так и в мире. С этими обстоятельствами невозможно не считаться.

Ислам всегда оставался важным элементом самоидентификации для ряда крупных народов России, даже не смотря на то, что к концу 80-х практикующих мусульман было не так много, во всяком случае, в Урало-Поволжье. За время Советской власти атеизация достигла больших успехов в таких индустриальных автономных республиках, как Башкортостан и Татарстан. Однако, если говорить о самоидентификации, то татары всегда позиционировали себя как народ мусульманского Просвещения, в пантеон их героев входили прежде всего мусульманские просветили, не имевшие в народном сознании никаких альтернатив. В их истории отсутствовали феномены, подобные башкирским восстаниям. У башкир помимо просветителей, таких как Акмулла, Мухаметсалим Уметбаев, Ризаитдин Фахретдин, Мурат Рамзи, Зайнулла Расулев, шейхи Курбангалиевы, вполне сопоставимых с татарскими джадидами или Шагабутдином Марджани, более заметное место занимали образы иного плана, характерным примером которых является получивший всесоюзную известность батыр Салават Юлаев. Их герои более милитаризованы. Но все равно, как правило, с мечом в одной руке, с Кораном в другой. Сеит Садиир, Сары Мерген, Алдар батыр Исекеев, мулла Кусюм батыр Тюлекеев, султан Мурат, Исмагил-мулла, Юсуп абыз Арыков, Бепеней мулла Торопбирде, хан Карасакал, ахун Батырша, Кинзя абыз Арсланов – этих воинственных персонажей у башкир буквально под сотню. Поэтому на «суверенитетской» стадии развития нациестроительства можно было избегать остроты конфессиональной идентификации, довольствуясь столь драматическими сюжетами и богатым пантеоном героев, оставленных предками, хотя историческую принадлежность башкир к исламу никто под сомнение не ставил.

СЛ: Можно сказать, что поиски национальных корней были своего рода идеологической основой для создания автономий?

АБ: В каком-то плане да. Как я говорил, люди были шокированы - и не только культурной, но и в значительной степени социальной обстановкой в стране, потому движение за суверенитет в то время было вполне понятным. Это движение должно было иметь какую-то идеологию, но с этим были большие проблемы. Наиболее естественным выходом казался национализм. Он вспыхнул почти везде. Иногда это имело самые трагические последствия, как например, в Чечне. Чечня не выдержала такого культурного и социального напряжения и разразилась гражданской войной, которая одно время переросла в антироссийскую. В Урало-Поволжье ситуацию удалось удержать. Более того, тот же Башкортостан вновь показал пример возможностей автономии при мирном создании новой постсоветской федерации. Альтернативой ей был уже, к сожалению, не Советский Союз, альтернативой была югославизация постсоветского пространства и геополитическая катастрофа, много превосходящая уже происшедшую. Так же, как большевизм был альтернативой не Российской империи, уже ликвидированной Февральской революцией, а альтернативой бесконечной Гражданской войне, ибо разношерстая коалиция «белых» единого приемлемого народами России проекта предложить не могла.

СЛ: Можно ли быть крещеным в православие и при этом оставаться татарином или башкиром?

АБ: Существует отдельный субэтнос кряшены – татары-христиане, которые претендуют на самостоятельное этническое определение. Обычные татары всегда говорили, что это всего лишь «заблудшая часть нормальных татар», и поэтому их надо считать обычными татарами, а кряшены сопротивлялись и заявляли, что они вообще другой народ.

В Башкирии же такого нет. Крещеный башкир, по сути, перестает быть башкиром. Если такое случается, то это примерно тот же самый случай, что и русский мусульманин. Он будет испытывать давление своей этносоциальной среды и проблемы с самоопределением – конечно, если эта среда башкирская. Скорее всего, человек будет скрывать факт смены религии и не афишировать его. Башкирское общество достаточно индифферентно в плане религии, но в качестве этнического маркера ислам обладает значительным весом.

СЛ: Как институционально проявлялся ренессанс ислама в России?

АБ: Так называемый религиозный ренессанс первоначально опирался на духовные управления мусульман (ДУМ). Стоит немного поговорить об истории этих учреждений. В XVIII веке в России остро встал вопрос о взаимодействии государства и ислама. Российское правительство понимало политическую опасность такого положения, когда центр второй по значению религии в государстве находится вне самого государства. Более того, эти религиозные центры ислама находились преимущественно в Османской Империи, которая постоянно воевала с Россией.

Попытки наладить управление российскими мусульманами предпринимались неоднократно, но не всегда успешно. Приведу в пример Башкирию. В то время Башкирия формально делилась на 4 административные единицы, названные «дорогами»: Ногайская Казанская, Осинская и Сибирская. На каждую из них было назначено по одному верховному ахуну, то есть законоучителю, который отвечал за назначение мулл пред правительством и за их поведение. Однако именно такой верховный ахун Сибирской дороги Башкортостана Батырша (Бахадуршах Алиев) оказался идеологом одного из самых кровопролитных башкирских восстаний – башкирской войны 1755 г. Он также оставил замечательный трактат «Письмо Батырши Елизавете Петровне», где объяснил все причины этого восстания и дал характеристику тогдашней жизни, по сей день интересную для исследователей.

Позже, после грандиозного участия башкир и вообще народов Урало-Поволжья в пугачевщине вопросом ислама в России занялась Екатерина II. Он был неразрывно связан с башкирским вопросом. Для решения башкирского вопроса был подготовлен проект Башкирского Войска. Как нередко случалось у этой блестящей государыни, она смогла создать такие социальные инструменты, которые действуют до сих пор. Таким инструментом для посредничества между государством и мусульманским обществом стал муфтият, который ведет свой отчет с 22 сентября 1788 года. Создан он был, естественно, на территории Башкирии (его ставка перемещалась то в Оренбург, то в Уфу, поскольку тогда Башкирия практически совпадала с Оренбургским генерал-губернаторством и имела две столицы: военно-административную – Оренбург, и гражданскую - Уфа). Ставка наследника тогдашнего Уфимского (Оренбургского) магометанского закона духовного собрания – современного Центрального Духовного управления мусульман РФ (ЦДУМ) и по сей день, естественно, находится в Уфе. «Естественно» - потому, что создан был муфтият прежде всего для умиротворения именно этого беспокойного и геополитически ключевого для империи края, исторического Башкортостана. Казань была скорее столицей мусульманской образованности, Уфа и Оренбург – ставками муфтията, где решались административные и принципиальные вопросы духовной жизни уммы России (кроме Кавказа, Крыма и Средней Азии, имевших собственные давние и мощные мусульманские центры). Муфтият централизован, но муфтий не может предписывать всем мусульманам, что им делать, но может рекомендовать своими фетвами и организационно он за них отвечает, являясь посредником между государством и исламом. Это довольно тонкий момент, который не всегда понимают.

В ЦДУМ существует такое мнение, якобы можно взять и создать один централизованный муфтият по аналогии с патриархатом, решив тем самым все проблемы и разногласия. Эта идея очень странная, рассчитанная на невежество, комплексы и фобии. Из такого прожекта ничего не получится, кроме раскола между уммой и государством при подобной попытке, потому что здесь система подчинения совершенно другая. Мусульмане не подчиняются муфтию так, как христиане обязаны подчиняться патриарху. В этом понимании у мусульман церкви действительно нет. Если один муфтий издаст фетву, что надо, например, поднимать на джихад, то другой муфтий, не менее авторитетный в вопросах веры и шариата, может издать другую фетву, обратную первой, а мусульмане уже сами будут выбирать, что им делать. Это, кстати, хорошо проявилось в последние дни, когда объявление джихада России рядом алимов Ближнего Востока было просто проигнорировано либо резко отвергнуто уммой России. Намеки же на создание этакой «мусульманской патриархии» только злят мусульман и дают пищу для агитации антироссийским элементам, обвиняющим РФ в ползучей христианизации мусульман, точно так же как и угрозы губернизации национальных республик. На мой взгляд, сейчас солидарность необходима нам, как в канун Великой Отечественной, а такие предложения, наоборот, нагнетают ненужное напряжение.

Я думаю, во власти и в экспертном сообществе достаточно осведомленных людей, которые все эти вещи прекрасно понимают. Другое дело, что элиты у нас, как известно, не едины, но это уже выходит за рамки нашей темы

СЛ: То есть муфтият это своего рода рекомендательный орган?

АБ: Да. Не вдаваясь во все богословские тонкости, можно сказать, что Екатерина оставила разные числители, но привела к единому знаменателю. Мусульмане заинтересованы, чтобы в Российском государстве исповедовать свою веру свободно? Хорошо, более не будет гонений мусульман, но у них появятся и определенные обязанности. Была создана структура, отвечающая перед государством, как его в шутку называют современные радикалы - Екатерининский мазхаб. Мазхаб – это одна из правовых школ в исламе. Существуют 4 мазхаба, каждый из которых признает остальные, все они друг для друга мусульмане, но отличаются определенными особенностями. Например, на Кавказе ханбалитский мазхаб более распространен, а башкиры и татары почти все принадлежат ханафитскому мазхабу. Конечно, муфтият – никакой не мазхаб, это шутка так называемых ваххабитов-безмасхабников. В реальности муфтият - это административный орган посредничества между уммой и государством.

СЛ: Давайте вернемся к событиям в современной России. Что происходило с муфтиятами в начале 90х?

АБ: Первыми конфликтами, связанными с исламом, стали конфликты между различными духовными правлениями. «Парад суверенитетов» и всяческое дробление власти не обошло и власть духовную.

В рамках башкирского национального проекта ельцинского времени было восстановлено духовное управление мусульман Башкортостана (ДУМ РБ). Сразу после этого же начались конфликты между ним и центральным духовным управлением мусульман (ЦДУМ) во главе с Талгатом Таджуддином, которое также базируется в Уфе. Забегая вперед, скажу, что сегодня приходы в Башкирии поделены примерно пополам между этими муфтиями.

Однако конфликты между муфтиятами почти не затрагивали прихожан. Узнать о них могли только люди, более-менее приближенные к власти, либо читатели специальной литературы. У рядовых же мусульман была несколько иная проблема. Возрождение ислама шло рука об руку с национальным возрождением. В некоторых случаях это играло роль защитного фактора, в некоторых случаях принимало драматический характер.

Дело в том, что в муфтиятах преимущественное положение занимали татары. А у башкир с татарами, как я уже говорил, постоянное статусно-ролевое соперничество. В Татарстане оно привело к тому, что с 1920-х годов башкиры перестали существовать. Не физически – их просто переписали в татар, и около 300 тысяч башкир Мензелинскрого уезда, переданного Башкирией ТАССР при образовании этой новой автономной республики, формально исчезли. Причем Советская власть в ТАССР этому процессу помогала. Но обвинять ее в том нелепо, потому, что такие меры соответствовали тогдашним представлениям о нациях: каждой нации – своя автономия. Вся интеллигенция того времени считала: один язык – одна нация. Диалект северо-западных башкир отличить от литературного татарского порой под силу только специалисту. Так в новосозданной Татарии башкир переписали в татар. Времени разбираться в тонкостях не было – шла великая стройка. В Башкирии же татар было достаточно много, чтобы их можно было просто переписать в башкир, поэтому они остались в качестве большой общины, но соперничество никуда не делось. Естественно, оно проявилось и в ДУМах. Именно поэтому в Башкирии действовал отдельный ДУМ Башкортостана. Но в 1937 его упразднили, а доминирование татар в Центральном ДУМе (также со ставкой в Уфе) было традиционным.

В 90-е национальный фактор тормозил религиозный ренессанс в глазах башкирской молодежи. Национальное возрождение плохо сочеталось с муфтиятами, их подозревали в проектах татаризации под видом давата (привлечения в ислам). Ситуация разрешилась в 2000-х годах, точнее, примерно с 2006 года, когда в Башкирии все заметнее проявились новые течения в исламе.

Во-первых, ислам проникал все шире и шире, с одной стороны, как национальный проект, с другой стороны, как возвращение к истокам, а с третьей стороны, просто как результат мировоззренческих поисков. Все больше и больше молодежи обращалось к исламу.

Во-вторых, духовные управления мусульман оказались совершенно не готовы к той роли, которую на них взвалила история. Они были подняты на волне интереса к исламу, а сами по себе оставались наследниками бюрократических советских структур маргинального по отношению ко всему обществу сегмента - религиозного. В отличие от Кавказа в Урало-Поволжье общество практически все было атеистическим. Только в деревнях где-то сохранялись мусульмане, и при СССР на них хватало такого ДУМа. Когда же большие массы потянулись в религию, то ДУМы оказались не способны управлять и организовывать такой поток. Между тем, материальная база у ДУМов скудная, это не РПЦ. Удачливые и богатые люди не шли в муллы. Низкий образовательный, а зачастую и моральный облик мулл провоцировал все больше недовольства муфтиятами.

СЛ: На этом фоне зародился интерес к другим течениям в исламе?

АБ: Да, особенно в среде молодежи. Этот интерес имел во многом латентный характер, который совершенно упустили из виду. Я немного застал то время уже в качестве исследователя. Многие публицисты, известные по этой теме в СМИ, к сожалению, до сих пор сразу берутся обличать, лепить ярлыки, вместо того, чтобы всерьез разобраться в том или ином социальном явлении. А ведь ныне уже никто не сомневается, что беспристрастный и ясный анализ процессов, протекающих в исламской умме России и мира, представляет собой не академический, а жизненный интерес для общества и государства.

Между тем, среди башкирской молодежи шел очень напряженный идейный поиск. Он шел на форумах, личном общении «на кухнях», шел в Союзе башкирской молодежи – легальной националистической организации, шел в спортивных секциях и так далее. Параллельно с этим формировалось несколько протестных течений. Во-первых, шел протест против ситуации в ДУМах, о чем я уже говорил. Во-вторых, это протест, связанный с разочарованием в националистическом проекте. Дело в том, что «парад суверенитетов» закончился, институциализация автономий в РФ завершилась, образовались постсоветские авторитарные режимы, Шаймиева – в Татарстане, Рахимова – в Башкорстостане, Илюмжинова – в Калмыкии, и так далее.

Рахимов сумел обуздать националистический проект и даже направить его себе на пользу. Он это сделал крайне эффективно. Я вообще не люблю национализм и приветствовал такую политику, но не могу не признать, что был неприятно удивлен тому, как быстро волк башкирского национализма превратился в стриженую болонку. Более того, Союз башкирской молодежи (СБМ) стал удивительным образом походить на мини-комсомол версии времен позднего СССР. Ни справедливости, ни защиты традиционным ценностям, традиционному обществу они не принесли. Башкирская молодежь не могла этого не видеть. Многие совершенно оторопели от такой метаморфозы. Пассионарная часть молодежи, то есть все критически мыслящее, все смелое, уходило в ислам. Не всегда, но часто. В националистических организациях оставались явные конформисты, что еще более ускоряло отток искренних людей.

С появлением салафизма, ваххабизма такие проекты стали приобретать институциональное значение. Процесс исламского ренессанса организационно оформился, причем в рамках закона. Люди не стали искать истины в каких-то странных течениях типа родноверия, как им предлагали национал-романтики, что-то экзотическое придумывать – они вернулись в ислам. Проблемы ислама перестали быть для башкир внешними, они стали внутренними. Эти течения в исламе стали башкирским явлением. Башкиры больше не боялись татаризации, она перестала препятствовать приходу в ислам. Среди так называемых ваххабитов большинство авторитетных имамов в Башкортостане – башкиры. Это сразу привело к ускорению процесса. Одновременно стало возникать немало альтернативных групп, в том числе запрещенных: Хизбут-Тахрир, Таблиги джамаат, Нурджулар (Хизмет). Очень активны оказались башкиры и в двух просуфийских группах ориентированных на орден Накшбандия – тарикат шейха Османа Топбаша и позже – неосуфийский тарикат шейха Хаккани. С 2010-х гг. все эти группы становятся основой для самого большого латентного конфликта в религиозной сфере Башкортостана. Однако это тема для отдельного разговора.

Опубликовано в газете "Точка ру".

Автор: 
Степан Ломаев
Поделиться

Спецпроекты