Николай Михайлович, Вы были среди восьми первых журналистов, которые писали прямо из закрытой зоны в первые дни чернобыльской трагедии. Долго думали, прежде чем взяться за это дело? Что происходило внутри закрытой зоны в первые дни?

 
— Долго думать не пришлось. Попал в Чернобыль потому, что должен был туда попасть. Это было в 1986 году.  В  «Комсомольской правде» был редактором отдела спорта и военно-патриотического воспитания. А борьба с последствиями чернобыльской катастрофы была делом военно-патриотическим. Меня вызвал главный редактор - покойный  Геннадий Николаевич Селезнев: «Коля, придется ехать тебе».
 
Меня поразило  многое. Первое: встреча, которая у нас была с секретарем ЦК КПСС Александром Николаевичем Яковлевым. Он вызвал нас к себе в ЦК на Старую площадь  и подробно рассказывал, что происходит в зоне. Тогда я спросил: «А что самое страшное?» И Яковлев ответил: «Хороший вопрос от молодого корреспондента «Комсомолки». Самое страшное там – это мародеры». Через несколько часов отправился в Чернобыль, это было 1-го мая 1986 года. Прихватил с собой в зону и уверенность в том, что секретарь ЦК КПСС, борец за идеи перестройки Александр Николаевич не может ошибаться.
 
Но оказалось, что Яковлев исказил картину. Если хотите – сознательно наврал. Конечно, были и мародеры. Но самым страшным было совсем не это, а то, что 9-го мая 1986 года все мы, попавшие в пекло, поняли, что произошло.
 
Ждали еще большей трагедии, и когда 9-го мая благодаря усилиям тех людей, которые, конечно же, положили жизни свои для того, чтобы взрыва не произошло, мы уже отлично понимали разницу между правдой и яковлевскими россказнями. Всех нас, от академиков, министров до скромных журналистов, рабочих чернобыльской АЭС, охватила тогда эйфория. Счастье, что не погибнем, выживем. А если уж и погибнем, то от того, что называется лучевой болезнью.
 
Многие мои герои, а я, работая в молодежной газете, писал, как вы понимаете, о комсомольцах, проявляли чудеса абсолютно невиданного героизма.
 
Я бы сравнил его с подвигом, если хотите, здесь не преувеличиваю, Александра Матросова, закрывшего амбразуру. Дело в том, что амбразуру закрывали атомную, но не своими телами, а песком, который насыпали, находясь всего лишь в нескольких сотнях метрах от блока. Проклятый четвертый блок. И девчонки, мальчишки выходили, сыпали песок, помогали профессионалам бороться со страшной катастрофой. Потом я о них писал, мы встречались, они были из ближних городов, деревень. Приезжал к ним, и все они находились в состоянии очень возбужденном.
 
Я тогда не особенно понимал что происходит, может, и сам тоже был в таком состоянии. Уже в Москве мне объяснили, что если человек облучился, то одно из свидетельств лучевой болезни  - такая вот страшная эйфория. Ребята рассказывали, как закрыли все дыры, что трагедия позади, что было чистой правдой. Я написал об этом, через неделю привез им газеты, а мне: «Они  ушли». На понятном нам, чернобыльцам, жаргоне «ушли» означало умерли. Газеты оставались не врученными. Процесс необратимый, жертв было, на мой взгляд, больше, чем должно было быть. Но так произошло, с этим уже ничего не сделаешь. И заканчивая тему, я хочу сказать лишь одно – что меня сейчас возмущает, и я говорю это абсолютно сознательно, что о Чернобыле пытаются забыть, говорить, иногда  и по телевизору, что ничего такого и не было. Но была, была трагедия, и осталась о ней память.
 
И людей, которые остались, выжили, которые в разной степени и в разных качествах боролись с чернобыльской катастрофой в закрытой зоне, да не только в ней, надо помнить.
 
А о нас - о чернобыльцах, я официально «ликвидатор»,  забыли. Откровенно скажу, что вначале не хотел получать этот ликвидаторский билет, а потом мне сказали: «Да ты должен этим гордиться». Я удостоверение получил, потом прошел переаттестацию. Тоже очень для меня странную. Это как безногому инвалиду идти на медицинскую переаттестацию. Что я должен был доказывать? Что был в Чернобыле? Но оттуда, из зоны мои статьи. А мне объясняли: « Вы должны принести отмеченное командировочное удостоверение».
 
Представляете? Эвакуация из Чернобыля по масштабам была гораздо шире, чем эвакуация во время военных действий в Великую Отечественную. Люди толпами шли через пропускные пункты, нас, нескольких журналистов, впускали в зону по списку, утвержденным высочайшим решением Политбюро ЦК КПСС.
 
И, конечно, никто нам в первые дни  ни дозиметров, ни даже  защитных шапочек, халатов не выдавал. Мы въезжали в зону, потом ехали обратно в Киев. На второй неделе, когда уже здорово устали, оставались ночевать в так называемых  «сменных» лагерях: рабочих, которых завозили бороться со страшной заразой туда, в зону.
 
Не считаю себя храбрейшим ликвидатором. Был, как все.
 
Но меня обижает, что мы забыты абсолютно, будто солдаты, которые участвовали в какой-то позорной войне. А мы волею судьбы стали участниками не позорной войны, а бойцами против немирного атома, за что и отдали здоровье.  Трудно говорить о своих болячках, но я человек, не выкуривший за жизнь ни единой сигареты, когда заболеваю воспалением легких, постоянно слышу: «Николай Михайлович, хватит, вы свое уже откурили». Я им о том, что за всю жизнь ни единой сигареты, а мне «Так говорят  все старые курильщики. Да у вас легкие абсолютно пробиты». Вот и все.
 
Может ли вас что-то испугать в жизни после того, что Вы увидели в Чернобыле?
 
— Конечно, может. Человек, которого ничего не может испугать в жизни, это безумец. Я себя к таким пока не отношу.