Дорогие друзья, коллеги!

Как и многие из вас, я принадлежу к числу тех, кто трепетно и бережно относится ко всему, что связано с именем, жизнью и творчеством, художественными достижениями выдающегося писателя современности Чингиза Торекуловича Айтматова. Он мне дорог не только как писатель, блестяще справившийся с задачей качественно нового переосмысления устоявшейся шкалы ценностей, но и как автор, сумевший посредством неповторимого притчево-метафорического мировосприятия, обнажить скрытую суть извечного противоборства технократической цивилизации и самобытной народной культуры.

Как абхаз, глубоко осознающий опасность угасания национально-освободительной энергии, высокого импульса пассионарности( по Льву Гумилеву), обезличивания выстраданного веками духовного опыта, нахожу в философских подтекстах произведений Айтматова, в его великой мифопоэтике и ассоциативных рядах, ответы на множество сложных вопросов, постоянно будоражащих генетическую память моих соотечественников. В этом смысле еще более актуальными становятся в наши дни романы «Буранный полустанок («И дольше века длится день») , « Плаха», «Когда падают горы ( «Вечна невеста») и другие крупные художественные полотна писателя.

Думаю, не ошибусь, если скажу, что, сталкиваясь время от времени с проблемами кризиса национального самосознания, достаточно симптоматичных изменений традиционной ментальности, представители многих этносов, и в особенности, малочисленных, нередко обращаются к сюжетам Айтматова, подхлестывающим бдительность народов, могущих оказаться на грани утери исторической памяти, духовного самоуничтожения. В этом смысле давно уже стало нарицательным понятие «манкурт», характеризующее мифический образ человека, превращенного в безропотное существо, лишенное всякой памяти, – человека, доведенного до такого страшного состояния, что он убивает свою родную мать Найман-Ану, тщетно пытавшуюся вернуть сыну потерянный рассудок.

Благодаря силе сквозного воздействия художественно- мифотворческого начала в прозе Айтматова, понятие «манкуртизм» приобрело общечеловеческое звучание, предостерегая народы от опасности нравственной деградации.

В Абхазии, где в интеллектуальной среде стало внутренне востребованной нормой обсуждение проблем самосохранения и самоидентификации нации, поиска возможностей возрождения родного языка, культуры, традиций, зачастую раздаются голоса людей, глубоко встревоженных своим будущим. И в такой достаточно напряженной атмосфере становится вполне привычным обращение к лексеме «манкуртизация», как к некоему неологизму, обозначающему тенденцию утраты этнопсихологической идентичности. «Чингиз Аитматов иманкуртцәа» ҳреиҧшхар алшоит, абас ҳанца…”– подобные сетования можно услышать из уст видных литераторов, ученых, актеров и других представителей духовной сферы, способных предчувствовать пагубную разрушительность последствий глобализационных процессов. Слова, озвученные мной на абхазском языке, означают: «Если мы и дальше пойдем таким путем, то можем уподобиться манкуртам Чингиза Айтматова». Эти размышления ассоциативно напоминают нам строки другого выдающегося мастера: «Так волны всемирной халтуры, Бушуют у наших корней…»– этот риторический возглас из стихотворения Фазиля Искандера « Абхазская свадьба» звучит как своеобразное упреждение того чужеродного, наносного, деструктивного , что может в конечном итоге лишить национальную культуру ее изначальной сути и смыслового ядра. Иносказательно, развернутыми метафорами, легендами и мифами затрагивая проблемы исторической памяти народа , великий прозаик предоставил своим читателям уникальную возможность для глубокого художественного самопознания, постижения своего внутреннего мира, образно говоря, алгоритма души. «Историческая память, по мнению Николая Бердяева– это « величайшее проявление духа вечности в нашей временной действительности. .. Память есть основа истории…Память хранит отчее начало , нашу связь с отцами, потому что связь с отцами и есть связь настоящего и будущего с прошлым…»

Нравственные проблемы, поднимаемые Айтматовым , во многом перекликаются с положениями и мотивациями неписаного нравственного кодекса « апсуара», вобравшего в себя незыблемые правила абхазского поведенческого этикета, формировавшегося на протяжении многих веков. Так, например, знакома мне до слез, характеристика, данная писателем в романе «Буранный полустанок» сыну покойного Казангапа– Сабитжану, приезжающему не хоронить отца как положено по национальному ритуалу и обычаю, «а только отделаться, прикопать как -нибудь и побыстрей уехать». «Что за люди пошли, что за народ! — Для них все важно на свете, кроме смерти!» – это слова другого персонажа романа, Едигея, фронтовика,– друга Казангапа,– носителя высоких нравственных качеств, человека умудренного большим житейским опытом.

В современной Абхазии давно уже нет фетишизированного отношения к похоронному ритуалу, однако никто не потерпит пренебрежения к нему. Да, многое утрачено в иерархии тех ценностей, той строгой обрядовой культуры, однако проявление дани уважения к памяти умершего, следование традициям – это не просто устоявшееся священнодействие, но еще и образ жизни, способствующий сохранению своего лица и своей самобытности в мире, где духовные основы национальной культуры и психологии, к сожалению, подвержены размыванию и разрушению как извне, так и изнутри.

В «Буранном полустанке» также весьма привлекателен с точки зрения достаточно противоречивой взаимосвязи этики, техногенной цивилизации и традиционной культуры, сюжет о долгих и мучительных поисках места предания земле покойного Казангапа. Изгородь из колючей проволоки вокруг космодрома Сары-Озеки, жесткая пропускная система, препятствующая прохождению людей к кладбищу, разговоры о том, что кладбище Ана-Бейт подлежит ликвидации и на его месте будет новый микрорайон– все это мрачная картина той пугающей реальности и той угрозы существованию этносов и их устоев , которую несет в себе противоборство сильных мира сего.

Отдаленно этот эпизод напоминает мне частые споры моих абхазских соплеменников, испытывающих воздействие усиливающейся урбанизации, по поводу того, где и как похоронить умершего, как сохранить связь между городом и селом. В наших, казалось бы, небольших по масштабам прибрежных городах, вопрос выбора места для кладбищ, порой становится крайне проблематичным. Отношение к могилам предков издревле наполнено у абхазов, как и у многих других народов, неким сакрально-мистическим смыслом. Примечательно, что нередко, причиной сложностей возвращения турецких, иорданских и сирийских абхазов на историческую Родину, становилась их психологическая неготовность оставлять без присмотра могилы родителей. Так, что описанная Айтматовым история с похоронами Казангапа, и оцениваемая в романе сквозь призму взыскательного отношения к ней прозорливого Едигея, по большому счету затрагивает ущемленные чувства различных наций и народностей.

В одном из своих интервью, касаясь проблемы культурной идентичности народов, Айтматов, предлагает нам следующую интерпретацию : « Современное общество очень уязвимо. В эпоху глобализации, когда идет всеобщая универсализация, национальные культуры во многом утрачивают свои возможности, и это может привести к манкуртизму. Все вместе взятые национальные культуры могут оказаться под одним колпаком тоталитарной массовой культуры. Я надеюсь все же ,–отмечал писатель,– что демократические тенденции будут вести нас к прогрессу и не допустят зловещего развития событий…»

В связи с размышлениями об айтматовской трактовке вопросов взаимоотношения и взаимовлияния национального и общечеловеческого, я вспоминаю эпизод моей личной беседы с Чингизом Торекуловичем в кулуарах Верховного Совета СССР в 1989 году, где мне, как парламентскому корреспонденту Абхазского телевидения, благодаря нашему выдающемуся лидеру Владиславу Ардзинба, была предоставлена соответствующая аккредитация, дававшая возможность спокойно обсуждать с народными депутатами наиболее актуальные для той эпохи социокультурные и иные проблемы. Меня, как и многих моих соотечественников, волновали вопросы восстановления топонимических и гидронимических названий. В Абхазии, как и в ряде других республик бывшего СССР, в годы тоталитарного режима топонимика была подвергнута самой настоящей вивисекции, сотни исконно абхазских названий были грубейшим образом искажены. Для меня, разумеется, было приятной неожиданностью, когда, вдруг, выдающийся мастер слова, один из видных представителей интеллектуальной элиты советской державы достаточно компетентно стал выражать свое отношение к данной проблематике, к тому же удивив своей широкой информированностью о состоянии не только абхазской топонимики, но и о белых пятнах истории Абхазии в целом. И доминантой его мыслей по вышеупомянутой теме была идея освобождения истории, языка, культуры от любой фальши, от любых случайных наслоений и любой политической конъюнктуры. Приблизительно в тот же период мне удалось зафиксировать беседу с еще одним крупным представителем среднеазиатского культурного мира Олжасом Сулейменовым, всколыхнувшим процесс художественных исканий 60-70-х годов.

Весьма содержателен и оригинален концептуальный взгляд киргизского писателя на пути и способы сохранения своих корней и постижения общемировых ценностей . В связи с этим он, в частности, пишет: «Мое поколение постепенно уходит. Новое поколение должно влиться в глобализацию, от нее никто не уйдет. Но новому поколению нельзя забывать свои корни. Мы обязаны поддерживать нашу культуру, наши традиции и язык. Наша задача – открыть для себя мир и сохранить свое родное. ..»

Я не могу не сказать о теплых дружеских взаимоотношениях между известным абхазским поэтом, публицистом Киршалом Чачхалия и Чингизом Айтматовым. В 50-е годы вместе с Кайсыном Кулиевым они учились на Высших литературных курсах при Московском Литературном институте им. А.М. Горького. Об этом мне рассказал сын классика абхазской литературы, поэт, переводчик, историк Денис Чачхалия. Судя по общительности, редкому человеколюбию, ярко выраженной импульсивности характера Киршала Чачхалия и незаурядности мышления его коллег, я думаю, можно предположить какие интересные, глубокие и доверительные беседы о судьбах своих народов и культур происходили между тремя признанными и весьма уважаемыми представителями киргизской, абхазской и балкарской литератур. История этих личных контактов, несомненно, заслуживает отдельного исследовательского внимания. Не исключено, что какие-то нюансы этого творческого общения можно будет обнаружить в личных архивах вышеупомянутых мастеров слова.Недавно, я пополнил свои знания о связях мэтра киргизской и русской литературы с представителями абхазской словесности очень ценной, на мой взгляд, информацией, услышанной непосредственно из уст народного поэта Абхазии, академика, первого переводчика « Евгения Онегина» на абхазский язык – Мушния Ласурия. Он был лично знаком С Чингизом Торекуловичем. В 80-е годы, будучи председателем Союза писателей Абхазии, он нередко встречался и общался с ним. Встречи эти происходили в основном в Москве, на съездах писателей, на пленумах и других творческих форумах. «Чувствовалось, что Чингиз Торекулович, проявлял к Абхазии, к новшествам абхазской литературы, к нашей истории и культуре в целом, большой интерес. И я , конечно, старался дать киргизскому коллеге, пользовавшемуся широкой популярностью и в нашей республике, достаточно полное представление об истории и этнографии Абхазии, достижениях родной литературы, о писателях, делавших погоду в ней, о их произведениях»– делится своими воспоминаниями классик абхазской литературы.

Хочу подчеркнуть важность вхождения Айтматова в художественное сознание абхазов через превосходные переводы ряда его произведений на абхазский язык. В разные годы были опубликованы известные произведения Айтматова «Материнское поле» (1968), в переводе абхазского поэта Константина Ломия, «Джамиля» (1971), «Встреча» (1975), «Сын бойца» (1984) (в переводе на абхазский язык поэта, прозаика Платона Бебиа. Эти переводы пополнили уникальный национальный фонд переводной литературы, представленной именами русских классиков, крупных мастеров мировой литературы.

Меня, как абхазского литературоведа, всегда интересовал фактор личных взаимоотношений Фазиля Искандера и Чингиза Айтматова – двух ярких представителей русской литературы 20-го века, внесших в ее развитие свой самобытный стиль, свое видение национальных и общечеловеческих проблем. В беседах с Фазилем Абдуловичем я убеждался в его очень добром, дружеском, уважительном отношении к личности Айтматова, его таланту и высокому мастерству.

Вот какую оценку дал, Фазиль Искандер, который считал себя певцом Абхазии, своему киргизскому собрату по перу , в интервью корреспонденту радио «Свобода»( 11 июня 2008 г.) по случаю его ухода из жизни: « Чингиз Айтматов был один из лучших наших прозаиков. Достаточно долгое время он писал и имел огромную аудиторию. Такие его произведения, как «Прощай, Гульсары!», «Белый пароход», «И дольше века длится день», «Первый учитель», они читались буквально всей читающей страной, и он был один из самых любимых писателей. Он сочетал в себе прекрасное знание среднеазиатской жизни и соединил это с русским языком, достаточно свободно и достаточно уверенно. Насколько я знаю, его произведения переводились и на европейские языки и были и там любимыми. В общем, умер один из самых замечательных писателей нашей страны…»

В той же радиопередаче поделился своим взглядом на творческую индивидуальность Айтматова, известный прозаик Владимир Ерофеев: «Он был человеком двух культур –киргизской и русской. Он впитал в себя и народный эпос Киргизии, и, с другой стороны, опыт, традицию русской великой литературы XIX века, это уже сделало его неповторимым. Метафорично говоря, он, конечно, киргизский Маркес и киргизский Толстой. Я думаю, чем дальше будет уходить этот скорбный день смерти в прошлое, тем больше будет понятно и лучше видно, что он был сильный писатель…». Достаточно своеобразную характеристику творчеству Айтматова дал Георгий Гачев, называвший его писателем «Евразии». «Его Киргизия– писал Гачев– мировой перекресток народов и культурных влияний…»

Смерть Айтматова была воспринята в Абхазии как невосполнимая утрата части своего духовного мира, настолько он был близок нам по характеру исследуемых психологических проблем, да и в целом по образу и культуре мышления. 11 июня 2008 года главное информационное агентство нашей республики «Апсныпресс» опубликовало текст телеграммы соболезнования Союзу писателей Кыргызыстана, подписанной представителем Союза писателей Абхазии в России и странах СНГ Денисом Чачхалия. Телеграмма гласила: «Писатели Абхазии с глубоким прискорбием восприняли весть о смерти выдающегося прозаика современности Чингиза Торекуловича Айтматова. Поистине всемирный гуманизм его глубокомысленных произведений повлиял на умы и души миллионов людей разных культур, подтолкнув их к доброте и совершенству… Писатель Айтматов обрел бессмертие задолго до своего ухода из жизни». Текст этого сообщения также был опубликован в Интернете, в портале «Новое время» от 16 июня 2008 г.

Судя даже по кратким высказываниям по проблемам Абхазии, историко-языковой ситуации в ней, можно было понять, что он не равнодушен к ее судьбе. О Чингизе Торекуловиче тепло вспоминают сотрудники Пицундского Дома творчества им. Д.И. Гулиа. Такт, работница библиотеки этого знаменитого пансионата «Литфонда СССР» Зинаида Мамедовна…с гордостью рассказала мне о том, что Чингиз Айтматов подарил ей свою книжку с автографом. Все, кто помнит его, общался с ним, были в восторге от скромности, интеллигентности и великого человеколюбия писателя.

Известный абхазский поэт Терентий Чания недавно опубликовал перечень книг, которые, по его мнению, должен прочитать каждый. В этом списке, среди произведений Хемингуэя, Шолохова, Мопассана, Цвейга, О,Генри значатся повести Чингиза Айтматова. «Примечательно, что в последние годы к личности и творческому наследию Айтматова стали проявлять глубокий интерес молодые исследователи. Так, в абхазском журнале «Акуа-Сухум», (2018, №1-2) опубликована статья молодого востоковеда, кандидата исторических наук Эланы Эшба под названием «Чингиз Айтматов– общее наследие России и исламского мира». Автор публикации выражает свою точку зрения на роль билингвизма в творчестве писателя и пытается найти в его двуязычии тайну философского взаимовлияния и симбиоза двух культур, духовно-эстетические истоки соприкосновения евразийских ценностей. «В творчестве Ч.Айтматова органически сливаются киргизские фольклорные и литературные традиции с опытом классической и современной русской литературы. Киргиз по национальности, двуязычный писатель, Айтматов не просто входит в мировую литературу, но и вносит в общий литературный процесс свои открытия, сделанные на почве сочетания национального с интернациональным. В этом, на мой взгляд, и кроется особая привлекательность и глубина его произведений»– отмечает Э.Д. Эшба.

Хотел бы провести еще одну параллель между миром художественных исканий Айтматова, рефлексирующим воздействием его прозы и истоками духовности, мироощущений современника, исследуемых многопланово в творчестве абхазского писателя Алексея Гогуа, внутреннего мира его литературных персонажей. Оба автора стремятся представить на обозрение окружающему миру чрезвычайно актуальные нравственные и гуманистические проблемы сквозь призму мировосприятия своих соотечественников. То ест, они смогли создать художественный феномен, совмещающий в себе особенности национального мировоззрения и духовных пластов современной общемировой цивилизации.

Уверен, что диалог культур, в основе которого лежит айсберг под названием «Чингиз Айтматов» получит в перспективе еще больший размах и актуальность проблем, поднимаемых в бессмертных произведениях классика мировой литературы, будет возрастать.